-- Кто убитъ? кого взяли черкесы? слышалось справа и слѣва.
-- Убитъ лучшій офицеръ **го полка, сурово вымолвилъ Барсуковъ, съ видомъ отчаянія, скрестивъ на груди руки: -- убитъ лучшій нашъ товарищъ Саша Оленинскій, который такъ отличался за эти годы!
Слабый и нѣжный крикъ раздался въ группѣ женщинъ. Самая стройная и ближайшая къ окну дама вскрикнула еще разъ и, помертвѣвъ совершенно, почти безъ памяти опустилась на руки подругъ, сзади нея стоявшихъ. За этотъ крикъ и за память, въ немъ высказанную, можно было простить коварному женскому роду, достойному слезъ и смѣха, много бѣдъ, много-много сильныхъ прегрѣшеній.
Лучшаго окончанія этой поэтической ночи Оленинскій не ждалъ и не могъ себѣ представить. Какъ взялъ его Барсуковъ снова подъ руку, какъ онъ его представилъ обрадованному коменданту и другимъ товарищамъ, какъ онъ наконецъ отвелъ его въ квартиру и уговорилъ лечь спать, этого всего нашъ молодой пріятель почти не чувствовалъ и не помнилъ. И долго еще посреди тишины южной ночи въ ушахъ его раздавался слабый женскій крикъ и мелькалъ образъ, но увы!-- не только образъ одной испуганной особы, а всѣхъ кисловодскихъ дамъ, достойныхъ мусульманскаго рая.
IV.
Чтобы разсказать въ точности, къ какому разряду людей принадлежалъ Антонъ Ильичъ Барсуковъ, въ теченіе долгихъ лѣтъ считавшійся необходимымъ украшеніемъ и неизбѣжнымъ неудобствомъ водъ кавказскихъ, нужна проницательность, которой мы въ себѣ не находимъ. Многія качества сего господина и людей ему подобныхъ, вѣрно схваченныя геніальнымъ поэтомъ "Героя нашего времени", да сверхъ того украшенныя всей поэзіею красоты, молодости и страстной натуры, пошли на созданіе лучшаго лица во всемъ его твореніи. Съ достовѣрностью можно сказать, что въ Барсуковѣ выказывалась вся дурная сторона вольной, кочующей жизни такъ же рѣзко, какъ хорошій ея результатъ выражался въ лицѣ Оленинскаго. Посреди боя и на службѣ Антонъ Ильичъ былъ человѣкомъ храбрымъ и полезнымъ. Сверхъ того, въ Барсуковѣ очень цѣнились его совершенное равнодушіе передъ опасностями и мастерская способность обращаться съ горцами, къ которымъ онъ всю жизнь чувствовалъ нѣжнѣйшее влеченіе, не мѣшавшее ему, однако же, находить какое-то дикое, почти нечеловѣческое наслажденіе въ дракѣ и кровопролитіи. Въ частной своей жизни Антонъ Ильичъ считался плохимъ товарищемъ, дурная слава вилась около его имени, какъ туманъ по болоту, и если вѣрить всѣмъ сплетнямъ, безъ сомнѣнія преувеличеннымъ, онъ былъ ничѣмъ инымъ, какъ главою цѣлой шайки игроковъ и водяныхъ авантюристовъ, повиновавшихся ему съ слѣпой преданностью. Къ этой клеветѣ, безъ сомнѣнія, подали поводъ любовь Барсукова къ азартной игрѣ и его непремѣнное участіе во всѣхъ исторіяхъ, случавшихся между посѣтителями минеральныхъ источниковъ. Окрестности водъ для Барсукова дѣйствительно могли назваться духовной родиной, обожаемымъ Эльдорадо, обѣтованнымъ краемъ; онъ ихъ любилъ такъ, какъ шотландецъ свои холмы, поросшіе верескомъ, или швейцарецъ берега родныхъ горныхъ озеръ. Онъ не чувствовалъ ровно ничего, глядя на снѣговые хребты Кавказа или цвѣтущія долины Закавказья, но видъ пятигорской галлереи, или кисловодскаго грота, или дубовой чащи, ведущей къ Желѣзноводску, наполнялъ его душу порывами чистѣйшаго восторга. Вовсе не любя людей, напротивъ того, съ наслажденіемъ выискивая всякую возможность испугать, осмѣять, одурачить ближняго, Антонъ Ильичъ долгомъ считалъ сблизиться съ каждымъ пріѣзжимъ, для леченія россіяниномъ, съ каждымъ обитателемъ края, такъ имъ любимаго. Эта смѣсь общительности съ угрюмостью натуры и подала поводъ къ главнымъ обвиненіямъ на Барсукова. А между тѣмъ онъ игралъ честно, мало того,-- вовсе не цѣнилъ выигрыша; и хотя его квартира къ концу курса походила на музей, набитый оружіемъ, цѣнными вещами и даже чужимъ платьемъ, хотя на его дворѣ стояли выигранные экипажи и ржали тѣмъ же путемъ добытыя лошади, но все это богатство нисколько не тѣшило обладателя и безпрестанно раздавалось на всѣ стороны, всѣмъ и каждому, что, однако, нимало не способствовало популярности и доброй славѣ самого Барсукова.
Кажется намъ, что одною изъ главныхъ причинъ дурной жизни Антона Ильича нужно признать его безграничное самолюбіе и соединенную съ нимъ робость передъ женщинами. Страстно любя женщинъ, онъ ихъ боялся, а между тѣмъ желалъ быть съ ними, интересовать ихъ, имѣть вліяніе на ихъ дѣла и страсти. Еслибъ онъ употребилъ хотя десятую часть тѣхъ усилій, съ которыми доставалась ему всякая зловредная сплетня на то, чтобъ понравиться которой либо изъ водяныхъ посѣтительницъ -- несомнѣнный успѣхъ наградилъ бы его домогательства. Еслибъ онъ на балахъ и посреди женскихъ собраній выказалъ сотую часть того злаго ума, съ которымъ придумывалъ всякую проказу для чуждой ему молодости, слава его была бы прочнѣе и позавиднѣе. Но вредя женщинамъ и дичась женщинъ, Барсуковъ наконецъ дошелъ до того, что началъ считать каждую водяную даму своимъ непріятелемъ и дѣйствительно дѣлалъ все нужное, чтобъ ей опротивѣть. Еслибъ этихъ враговъ не было, воды потеряли-бъ для Барсукова всю свою прелесть, а между тѣмъ, чуть къ водамъ съѣзжалось много хорошенькихъ женщинъ, Антонъ Ильичъ не успоконвался, пока не успѣвалъ насолить всякой. Мягкій по душѣ, но циникъ по привычкамъ и убѣжденіямъ, онъ даже свою некрасивую наружность старался сдѣлать злѣе и некрасивѣе, волосы стригъ до безобразія, отпускалъ жидкія бакенбарды и безпрестанно сбривалъ ихъ, будто желая казаться вѣчно не бритымъ, въ одеждѣ не соблюдалъ малѣйшей изысканности, такъ необходимой въ жаркомъ краѣ, гдѣ человѣку легко опуститься. Все, что носилъ Барсуковъ, оказывалось или узкимъ или широкимъ.
На утро послѣ тревогъ описанной нами ночи, Александръ Алексѣичъ Оленинскій, только что проснувшись, лежалъ на походной кровати въ маленькомъ домикѣ, отведенномъ ему черезъ любезность кисловодскаго начальства, въ самой серединѣ парка, невдалекѣ отъ дома собранія и красивой буточки, въ которой нынче выдаются билеты для входа въ купальни. Какъ ни былъ молодой путешественникъ расположенъ влюбиться (влюбленнымъ назвать его нельзя: "дамѣ сердца" имѣлось только четырнадцать лѣтъ, когда онъ игралъ съ ней въ Петербургѣ), но всѣ члены его едва ворочались послѣ сна,-- нѣсколько сотъ верстъ сдѣлалъ онъ верхомъ и всѣ лошади, какъ на бѣду, попадались тряскія. Солнце во всей своей утренней славѣ горѣло надъ Кисловодскомъ, но его палящіе лучи, едва пробираясь сквозь море зелени со всѣхъ сторонъ опутывающей домикъ Оленинскаго, едва-едва доходили до бѣлаго досчатаго пола. Барсуковъ сидѣлъ на низкомъ диванчикѣ возлѣ постели и говорилъ безъ умолка, потому что любилъ Оленинскаго на сколько могъ и, что главное, въ его присутствіи чувствовалъ постоянно какую-то живую эластичность духа,-- обстоятельство почти необъяснимое, но крайне замѣтное при всѣхъ нашихъ дружескихъ привязанностяхъ. Съ своей стороны и молодой пріятель Антона Ильича чувствовалъ себя въ такомъ веселомъ спокойствіи, такъ расположенъ былъ къ смѣху и пассивному слушанію рѣчей, что сплетни и злыя клеветы, ежеминутно воздвигаемыя Барсуковымъ, казались ему чѣмъ-то въ родѣ слушанія хорошей газеты посреди тишины сельскаго уединенія.
Рѣчи Барсукова, какъ предполагать можно, отличались остроуміемъ не совсѣмъ тонкимъ, очень изысканнымъ, во вкусѣ стараго времени, но ихъ содержаніе вполнѣ могло познакомить всякаго съ тогдашнимъ порядкомъ оживленной и разнообразной жизни на водахъ. Какъ нарочно, въ тотъ годъ весь Кисловодскъ едва вмѣщалъ въ себѣ пріѣзжихъ посѣтителей и, по словамъ Барсукова, "работы оказывалось не мало". Во первыхъ, изъ Петербурга пріѣхалъ какой-то новый игрокъ, имѣвшій привычку ссориться съ каждымъ знакомымъ и хвастаться передъ незнакомыми тѣмъ, что онъ привезъ съ собой нѣсколько тысячъ серебромъ денегъ, носимыхъ на груди въ особой ладонкѣ. Это новое лицо уже начало подвиги свои, обдувши разныхъ посѣтителей темныхъ и небогатыхъ. Требовалось напустить на петербургца подъ видомъ неопытныхъ юношей двухъ мастеровъ дѣла. Левъ не гоняется за крысами, но съѣстъ крысу, если та сама лѣзетъ ему въ ротъ. Пусть столичный ястребокъ помнитъ свою кавказскую экспедицію. Потомъ Голяковъ, пріѣзжій изъ Харькова, за свою смуглую наружность и дикія тѣлодвиженія болѣе извѣстный подъ именемъ "эѳіопа", слезно испрашивалъ помощи насчетъ своей любви къ нѣкоей Лизѣ Пучковой, прибывшей изъ Москвы и имѣющей три тысячи душъ, назначенныхъ въ приданое, что, по водяному исчисленію, составляетъ, однако, не болѣе какъ душъ триста. Голяковъ не имѣлъ никакихъ шансовъ успѣха; но помогать влюбленному юношѣ необходимо. Требуется устроить кавалькаду къ Кольцовой горѣ, напасть на эту кавалькаду переодѣвшись черкесами, дать Голякову возможность исхитить изъ боя свою очаровательницу и тѣмъ очаровать ея родителей. Для большой удачи предпріятія не мѣшало бы уговорить одного мнительнаго помѣщика, Филимона Петровича, постоянно говорящаго, что ему не долго остается жить на свѣтѣ, дать убить себя во время боя; но переговоры о томъ еще не увѣнчались успѣхомъ, вслѣдствіе упорства Филимона Петровича.
-- Изъ исторій, въ послѣднее время случившихся въ Кисловодскѣ,-- всю публику занимаетъ странное обхожденіе князя Давида Торхановскаго (тутъ Оленинскій вздрогнулъ и глаза Барсукова стали лукавѣе) съ своей молодой женой, всѣми безспорно признанной за первую красавицу настоящаго курса.-- Вся странность говорилъ Антонъ Ильичъ:-- можетъ быть объяснена двумя словами: Европа сочеталась съ Азіею и оттого обѣ части свѣта остались въ накладѣ. Князь Давидъ человѣкъ очень забавный, хотя у него только что на глазахъ не растутъ волосы, совершенно способенъ составить счастіе дѣвы горъ, точно такъ же, какъ княгиня съ своей стороны очень можетъ вдохновить не одного юношу, пріѣзжаго изъ отряда. Но вступая въ бракъ, они забыли свое происхожденіе и оттого бѣдствуютъ. Торхановскій -- турокъ по матери, горецъ по дѣдамъ и прадѣдамъ, армянинъ по дядямъ и теткамъ, находясь въ Петербургѣ на службѣ, влюбился тамъ въ молоденькую дѣвушку, дочь очень бѣдныхъ, но крайне благородныхъ родителей, и успѣлъ на ней жениться ранѣе, нежели невѣста и ея родители успѣли хорошенько обдумать всѣ послѣдствія этого брака. Впрочемъ, Лидія Антоновна по чрезвычайной своей юности свободна отъ всякаго нареканія; разсказываютъ даже, она надѣвала подвѣнечное платье три раза, сбрасывая его и умоляя родителей сжалиться надъ нею. Первые годы супруги прожили очень хорошо въ своихъ помѣстьяхъ около Кизляра, да впрочемъ и трудно было имъ жить несогласно, потому что князь Давидъ, полный самаго восточнаго понятія о женщинахъ, избѣгалъ раздоровъ, запирая свою жену въ темную комнату, оставляя ее безъ обѣда при малѣйшемъ капризѣ съ ея, а иногда и съ своей стороны. Противъ такихъ аргументовъ бороться очень трудно, но одна бѣда заключается въ томъ, что аргументы подобнаго рода не всегда возможно примѣнять въ общежитіи.