-- Бѣгите всѣ сюда! кричалъ сторожъ, махая руками къ сторонѣ оркестра и толпы гуляющихъ: -- сюда, сюда! къ большому бассейну!
Оленинскій и его компанія, вполнѣ готовая къ балу, въ лучшихъ своихъ фракахъ и мундирахъ съ иголочки, въ полувосточныхъ и полурусскихъ нарядахъ, живописныхъ до крайности, первые услыхали ужасную вѣсть и бросились на выручку. Двое военныхъ медиковъ, всегда находившіеся въ Кисловодскѣ, на этотъ день были вытребованы въ есентуцкій госпиталь по дѣламъ службы; за ними послали верховыхъ казаковъ, другіе гонцы поскакали въ Пятигорскъ за старшими медиками. Дамы, уже собравшіяся у музыки съ трепетомъ ожидавшія начала танцевъ, примѣтивъ суматоху, твердо увѣрились, что около бассейна произошла стычка между друзьями Оленинскаго и Торхановскаго; казаки, посланные за докторами, сами не знали въ чемъ дѣло, и потъ почему вся исторія, какъ мы уже видѣли, дошла до Пятигорска въ искаженномъ видѣ. Но пора вернуться къ истинному герою легенды, то есть къ нардзану, уже въ теченіе долгихъ, хотя и немногихъ минутъ клокотавшему надъ персонажами несчастной катастрофы. Мужественная продѣлка Камзаева, какъ мы видѣли, уменьшила количество влаги, продолжавшей вливаться въ бассейнъ, тѣмъ не менѣе князь Давидъ и четверо его товарищей были уже покрыты водой, когда толпа больныхъ и посѣтителей, съ Оленинснимъ впереди, вторгнулась на мѣсто бѣдствія. Передніе ряды спасителей отступили, словно оттолкнутые газомъ и печальнымъ зрѣлищемъ, но это было только дѣломъ одного мгновенія. Не жалѣя своей щегольской, расшитой галунами черкесски, Оленинскій спрыгнулъ въ бассейнъ какъ бомба, съ энергіей, достаточно замѣнявшей силу, выхватилъ изъ поды князя Давида и не имѣя времени возиться съ нимъ осторожно, вышвырнулъ его, какъ тяжелое полѣно, къ двери и даже за дверь. Камзаевъ, окостенѣвшій на своемъ геройскомъ посту, остальные бѣдняки, уже пускавшіе пузыри и захлебывавшіеся, были взяты другими храбрецами и вынесены на чистый воздухъ, въ тоже время открыли огромную створчатую раму на потолкѣ и окончательно освѣжили атмосферу купальни. Койхосро, одинъ изъ всѣхъ несчастливцевъ, очнулся будто послѣ тяжкаго сна, и, набросивъ кафтанъ, сталъ помогать своимъ товарищамъ, не отличая брата отъ постороннихъ, но болѣе всѣхъ суетясь около заслужившаго такое отличіе Камзаева. Прибыли фельдшера, только умничавшіе и портившіе дѣло, да и дѣйствительно, обстоятельства требовали тутъ опытныхъ медиковъ. Кто могъ рѣшить, какого рода пособіе слѣдовало каждому изъ бѣдняковъ, безъ движенія лежавшихъ на травѣ возлѣ галлереи, и даже какого рода болѣзнь его поразила? Виной, конечно, былъ не одинъ газъ, но и слишкомъ сытный обѣдъ, и купанье въ разгоряченномъ видѣ, и пребываніе подъ водой, хотя и недолгое. Рѣшили всѣмъ пустить кровь и всѣхъ откачивать; эти операціи тянулись не только весь остатокъ вечера, но и часть ночи, при шумѣ и бѣготнѣ, при крикахъ сбѣжавшихся друзей и сродниковъ. Съ прибытіемъ перваго изъ медиковъ, всѣ несчастливцы очнулись, кромѣ Щелкунова, давно переставшаго дышать и охладѣвшаго, да еще бѣднаго князя Давида, который, хотя и дышалъ, но находился въ какомъ-то летаргическомъ усыпленіи. Съ нимъ случился ударъ, кровь или не текла изъ руки, или точилась чорными, холодными каплями.
Грустно было въ эту печальную ночную пору глядѣть на несчастливцевъ, разложенныхъ на чистомъ воздухѣ возлѣ галлереи; переносить ихъ въ душныя комнаты было опасно, да и слѣдовало имъ оставаться всѣмъ вмѣстѣ, около въѣзда, чтобъ медики не потеряли лишняго часа въ исканіяхъ. Ихъ одѣли на скоро, положили подъ навѣсомъ галлереи, на тюфяки и подушки; поодаль отъ всѣхъ, подъ деревомъ и прикрытый шинелью, лежалъ бѣдный бреттеръ Щелкуновъ, окончившій во цвѣтѣ лѣтъ свое незавидное поприще. Докторъ осмотрѣлъ ихъ всѣхъ одного за другимъ, роздалъ нужныя приказанія, исполняемыя съ быстротой удивительною, и долго стоялъ, наклонясь около Давида. Кончивъ свои наблюденія, онъ объявилъ, что изо всѣхъ еще живыхъ, Торхановскій находится въ состояніи опасномъ, болѣе, чѣмъ опасномъ.
-- Несите его на квартиру, прибавилъ медикъ, освѣдомившись о мѣстѣ жительства паціента и обѣщалъ находиться при немъ неотлучно.
Тутъ только Оленинскій, со многими присутствующими, вспомнилъ о Лидіѣ Антоновнѣ. Ея не было возлѣ мужа, конечно, отъ нея скрыли ужасное событіе; увидавъ своими глазами бѣднаго князя, она сама могла впасть въ опасность. Упросивъ доктора нѣсколько замедлить переноскою больнаго, Александръ Алексѣичъ кинулся вверхъ по горѣ, въ садикъ, къ знакомому дому; еще въ окно увидѣлъ онъ хозяйку и полковницу Малыьшевскую, въ бѣлыхъ платьяхъ, какъ слѣдовало для лѣтняго бала, съ цвѣтами на головахъ, съ густыми косами, прибранными одинаково и одинаково въ два раза обвитыми на головѣ. Обѣ щеголихи только что кончили свой туалетъ и дивились, почему не является къ нимъ Ипполитъ Петровичъ, для сопровожденія ихъ въ залу собранія. Всѣ сообщенія съ болтливыми сосѣдями были прерваны по приказанію Наташи, уже давно знавшей все дѣло, но не умѣвшей сдѣлать ничего болѣе. Оленинскій, вбѣгая къ дамамъ, позабылъ о своей измокшей и разстегнугой черкесскѣ, о томъ, что былъ безъ шапки, и потому его появленіе встрѣчено было криками ужаса. Подумавъ, вслѣдствіе крика, что Лиди уже знаетъ хотя часть событія, нашъ другъ сразу поразилъ ее словами:
-- Сейчасъ принесутъ князя Давида, Бота ради не пугайся, милая, дорогая Лидинька!
Затѣмъ произошла сцена смятенія неописаннаго, кончившаяся тѣмъ, что наконецъ двѣ двери съ шумомъ распахнулись и въ залѣ показалась процессія, бережно несшая на рукахъ Давида къ его ложу.
Тутъ съ Лидіей Антоновной произошелъ переворотъ, ясно свидѣтельствовавшій и о горячности, и о твердости ея духа. Передъ Сашей и Натальей Николаевной она рыдала, какъ только можетъ рыдать женщина, испуганная смертью близкаго человѣка, связанная съ нимъ всемогущими узами привычки и закона свѣтскаго; но ея рыданія, съ истерическими вскрикиваніями, перестали при чужихъ людяхъ. Въ первую минуту она бросилась на колѣни передъ княземъ, радостно вскрикнула, увѣрясь, что онъ дышетъ, а потомъ встала на ноги, какъ-то особенно красиво и величественно, будто зная, что на нее во всѣ глаза смотрятъ сплетники и гости, жадные до любопытныхъ спектаклей. Потомъ она сдѣлала нѣсколько шаговъ въ сторону и, будто отдѣливъ отъ всей толпы Сашу, Койхосро, Мальшевскаго и жену его, стоявшихъ особой кучкою, нѣмымъ, но выразительнымъ взглядомъ попросила удалиться всѣхъ остальныхъ помощниковъ. Оленинскій и полковникъ довершили ею начатое, оставивъ одного доктора. Тогда только пропала духота съ тѣснотой и пособіе оказалось возможнымъ. Князь Давидъ, словно ощущая присутствіе женщины, такъ страстно любимой, приподнялся на локтяхъ и заговорилъ что-то.
Истощенная усиліями, кратковременнымъ, но жестокимъ напряженіемъ духа и тѣла, Лидія Антоновна, ничего не понимая и ничего не спрашивая, стояла на колѣняхъ на коврѣ возлѣ больного, схвативъ его правую руку обѣими руками. Почувствовавъ это магнетическое прикосновеніе, князь опомнился, въ первый разъ совершенно опомнился. До сихъ поръ, въ рѣдкія минуты приходя въ себя, онъ городилъ одинъ вздоръ, свидѣтельствовавшій о безнадежности его положенія, но въ ту минуту, когда Лиди взяла его руку и прижалась къ нему грудью, лицо Давида просіяло, онъ погладилъ жену по головѣ и произнесъ:
-- Тебѣ жаль меня, Лиди?