Но болѣе князь не могъ говорить, и глаза его опять потускнѣли. Докторъ сказалъ, что онъ не доживетъ до утра и заснетъ тихо, безъ мученій.
XVII.
Однако, прошло утро, а князь Давидъ и не думалъ засыпать вѣчнымъ сномъ; напротивъ того, раза три онъ приходилъ въ себя, и говорилъ и велъ себя такъ прилично, какъ будто во время незначительной болѣзни, сопровождаемой крайнею слабостью. Два раза оба медика, находившіеся при немъ безотлучно, восклицали: "что за желѣзная натура!" и готовы были утѣшить родныхъ словомъ надежды, но приходъ третьяго, самаго опытнаго доктора, положилъ предѣлъ ихъ сомнѣніямъ. Койхосро прямо сказали истину, Мальшевскимъ же и Оленинскому поручили поскорѣй приготовить Лидію Антоновну къ неминуемой катастрофѣ.
Отъ полдня до семи часовъ вечера бѣдный восточный человѣкъ находился въ забытьи, будто въ тихомъ снѣ, изрѣдка, однако, стоная; старшій докторъ утверждалъ, что онъ скоро опомнится и будетъ чувствовать себя хорошо до заката солнца, рокового лихорадочнаго часа. Рядомъ съ комнатой, гдѣ лежалъ Давидъ, на диванѣ большой гостиной, спала въ своемъ бальномъ бѣломъ платьѣ Лиди, изнуренная до изнеможенія, надъ ней нагнувшись сидѣла неутомимая Наталья Николаевна. Хохлачку Наташу, рыдавшую такъ, какъ будто бы въ князѣ Давидѣ лишалась она самаго дорогого родственника, выпроводили на балконъ; около больного, кромѣ медиковъ, безсмѣнно дежурили черкешенка Жанета, Оленинскій и Ипполитъ Петровичъ. Койхосро сидѣлъ поодаль, блѣдный и слабый, не говоря ни слова ни съ кѣмъ и по временамъ взглядывая на брата съ выраженіемъ, для котораго нѣтъ словъ ни на одномъ языкѣ. Само собой разумѣется, онъ не плакалъ, не выказывалъ никакихъ признаковъ тревоги, но, по собственному выраженію, сказанному черезъ нѣсколько дней, "глодалъ свое горе".
Въ половинѣ осьмого, въ настежъ открытыя окна спальни повѣяло чуть замѣтною прохладою, ближайшій холмъ и деревья, до тѣхъ поръ залитые яркимъ солнечнымъ свѣтомъ, какъ золотомъ, начали слегка зарумяниваться, лазурь неба тоже стала принимать особенный оттѣнокъ. Благоуханіе цвѣтовъ стало какъ-то рѣзче, отовсюду начали доноситься звуки пробужденія къ жизни, отъ людей и природы. Съ первой струей освѣженнаго воздуха и лицо больного, какъ будто посвѣжѣло, князь Давидъ началъ дышать ускореннымъ дыханіемъ пробуждающагося человѣка, повернулся въ постели, поднялъ голову и раскрылъ глаза.
-- Гдѣ Лида? было первое его слово.
Всѣ лица, находившіяся въ комнатѣ, приблизились къ князю, который, слабо улыбнись, силился ихъ привѣтствовать.
-- Зовите сюда Лиду, сказалъ онъ тихо, но съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ: -- я знаю, что мнѣ надо умереть съ солнцемъ. Неужели и теперь вы не дадите мнѣ Лиду?
Напрасны были всѣ успокоительныя рѣчи, всѣ отрицанія опасности, князь Давидъ звалъ жену и не вѣрилъ утѣшеніямъ. Какъ могъ онъ подслушать слова, сказанныя шопотомъ, какъ могъ самъ онъ ясно сознавать близость кончины, это должно остаться вѣчной тайною смерти. Отчего человѣкъ, рѣшившійся проснуться въ извѣстный часъ, просыпается въ темнотѣ, и просыпается въ ту самую минуту, когда стрѣлка стоитъ на желаемомъ часѣ, не успѣвъ отодвинуться ни на линію влѣво или вправо? Нѣчто подобное было и съ княземъ Давидомъ; онъ вѣрно зналъ свое положеніе; но глядѣлъ впередъ съ неустрашимостью, достойною потомка древнихъ мусульманскихъ удальцовъ.
Оленинскій пошелъ за Лидіей Антоновной,-- тутъ князь напередъ попросилъ его не торопиться и не пугать жены, а самъ сбросилъ одѣяло и потянулся къ персидскому халату, сшитому на манеръ сюртука и помѣщающемуся на сосѣднемъ стулѣ. Койхосро подбѣжалъ къ больному, принимая его жестъ за признакъ безпамятства, но Давидъ остановилъ его такими словами: "дай одѣться, братъ,-- помоги одѣться!" Эта уступка законамъ свѣта, эта память вліянія европейской и изящной женщины, почти повергли въ слезы всѣхъ присутствующихъ. Каждый изъ нихъ спѣшилъ, помогать паціенту, всѣми мѣрами облегчая процессъ довольно тяжелый, ибо Давидъ былъ покрытъ горчишниками и руки его отягощались перевязками послѣ кровопусканія.