-- Князь Давидъ, сказала Лиди, подходя къ своему супругу, уже прилично костюмированному и помѣщенному спиной кз, подушкамъ, какъ нельзя удобнѣе.
Минута, послѣдовавшая за этими двумя ласковыми словами, принадлежала къ числу минутъ страшныхъ и драматическихъ, о которыхъ люди всю жизнь вспоминаютъ со страхомъ и трепетомъ. Съ невыразимою и неукротимою нѣжностью, страдалецъ такъ сказать прилѣпился весь къ своей обожаемой супругѣ, руками перехватилъ ея станъ и какъ-то ухитрился такъ, что ладонями касался плечъ Лидиньки, тихо изогнулъ ее всю, посадилъ около себя, и прижавшись лицомъ къ ея пышнымъ волосамъ, испустилъ крикъ безконечной страсти и безграничнаго страданія. Вслѣдъ за тѣмъ онъ осыпалъ поцалуями волоса своей жены, поцаловалъ ея глаза, положилъ ея обѣ руки къ ней же на грудь и сталъ цаловать ихъ, повторяя безпрестанно: "Простишь ли ты меня, Лида? я любилъ тебя много -- хоть любилъ по своему!"
Наталья Николаевна не могла выдержать этой сцены и тихо вышла изъ комнаты; Оленинскій, доктора и Ипполитъ Петровичъ плакали, каждый на свой манеръ, кто закрываясь платкомъ, кто самъ не чувствуя, какъ слезы катились по лицу. Лидія Антоновна, блѣдная и нѣжная, отвѣчала порывамъ князя Давида ласками, какія только можетъ оказывать мать своему умирающему сыну. "Ты моя? ты моя -- Лида?" началъ спрашивать Торхановскій, поминутно перемѣняя свое положеніе, прижимаясь къ женѣ, по совсѣмъ тѣмъ прилагая всѣ старанія, чтобъ не отяготить ее своими отчаянными ласками: "скажи, Лида, ты моя, хоть сегодня моя?"
-- Твоя, твоя! отвѣчала Лиди, продолжая ласкать мужа.
-- Будь же моя навсегда, сказалъ князь Давидъ: -- не выходи ни за кого, будь мнѣ вѣрна навѣки. Никто не будетъ тебя любить такъ, какъ я; ты не забудешь меня? ты будешь вѣрна моей памяти, Лида?
Не зная сама, что говоритъ, княгиня дала безразсудное обѣщаніе, всѣ присутствующіе были такъ сильно потрясены, что не могли вполнѣ оцѣнить всей важности сказанныхъ словъ. Койхосро ихъ даже не слыхалъ, онъ какъ-то дико глядѣлъ на Лиди, только что не говоря: "это ты погубила его, это ты околдовала его, чужая женщина!" Князь Давидъ, которому приближеніе рокового часа дало небывалую въ немъ зоркость, подмѣтивъ одинъ изъ этихъ взглядовъ, далъ знакъ брату, чтобъ тотъ подощелъ еще ближе.
-- Братъ, началъ онъ совершенно твердымъ голосомъ, говоря по русски и говоря такъ правильно, какъ никогда въ свою жизнь: -- братъ, Лиду люби и чтобъ всѣ родные ее любили. Вотъ мое завѣщаніе: все мое состояніе ей. Не смѣй обижать Лиду, косо глядѣть на Лиду, сказать Лидѣ дурное слово. Она моя и я съумѣю за нее заступиться, ты понимаешь? Ты моя, Лида? моя? Боже мой! только до сегодняшней ночи!..
Опять на Давида нашла сонливость или безпамятство. Онъ опустилъ голову на подушки, не отпустивъ, однако, Лиди изъ своихъ объятій. Съ четверть часа лежалъ онъ въ этомъ положеніи, и странный отпечатокъ ума, мысли красовался на его всегда простодушномъ лицѣ. Онъ, казалось, во снѣ припоминалъ и соображалъ что-то. Немного отдохнувъ отъ потрясенія прошлаго получаса, всѣ присутствующіе, кромѣ Койхосро и Лиди, противъ воли отдались своимъ мыслямъ, между которыми на первомъ планѣ была мысль о неразумной загробной ревности князя, и о легкомысленномъ обѣтѣ, наложенномъ на себя молодой хозяйкой. Солнце готовилось скрыться за кремнистыми горами, тишина вечера представляла нѣчто небывалое и особенно торжественное. Когда заря разлилась по всему небу и окрасила розовымъ отблескомъ блѣдныя лица окружавшихъ постель страдальца, князь Давидъ снова показалъ признаки пробужденія, вздохнулъ, раскрылъ глаза и притянулъ Лиди къ себѣ ближе.
-- Лида, сказалъ онъ торопливо и будто чувствуя, что минуты его сочтены: -- Лида, я опять обидѣлъ тебя, потому что я люблю тебя по своему. Лида, ты не обѣщала мнѣ ничего; Лида, ты свободна; Лида, пусть тебя любятъ другіе, любятъ такъ же, какъ я любилъ тебя.
При этомъ послѣднемъ словѣ, взглядъ Давида гнѣвно и строго остановился на Оленинскомъ, будто поручая ему хранить святость своего новаго завѣщанія.