-- А теперь, князь Койхосро, продолжалъ Давидъ слабѣющимъ голосомъ, протягивая голову къ сторонѣ брата изъ за плеча Лидіи Антоновны:-- прощай, добрый братъ и отецъ, спасибо тебѣ за все. Нинѣ большой и двумъ маленькимъ Нинамъ поклонись отъ меня, да еще вотъ что, братъ: полно тебѣ жить одному на горахъ, терять свою удаль напрасно. Царю нужны люди, ты край знаешь и татары тебѣ боятся. Россія -- наша Россія. Служи ей въ честномъ бою и она тебя не забудетъ. Душно мнѣ -- прощай, братъ, прощай, моя Лида!
Съ этими словами Давидъ опять упалъ на подушки, увлекши за собой Лидію Антоновну. Прошло нѣсколько минутъ, и медики увѣрились, что пульсъ князя пересталъ биться. Немало труда стоило освободить лишившуюся чувствъ хозяйку изъ холодныхъ объятій покойника, и эта странная обязанность, по особенной игрѣ случая, выпала на долю Оленинскому, находившемуся ближе всѣхъ къ трупу и подругѣ своихъ дѣтскихъ уроковъ, своихъ дѣтскихъ шалостей.
XVIII.
Прошло около осьми лѣтъ со дня смерти князя Давида. Рано, рано, осеннимъ росистымъ утромъ, до восхода солнечнаго, по крутымъ скаламъ, нависшимъ надъ живописною -- ской станицей съ ея укрѣпленіями, по тропинкамъ, проложеннымъ козами или горными пастухами, пробирался босой и безоружный странникъ, noвидимому самаго преклоннаго возраста. Казалось, онъ только что совершилъ переходъ очень огромный: бѣдное его рубище было разодрано и запачкано кровью, ноги изрѣзаны камнями, даже баранья шапка оставила почти весь свой мѣхъ по колючкамъ и сучкамъ высокаго кустарника. Всякій русскій нищій показался бы щеголемъ въ сравненіи съ этимъ обезображеннымъ старикомъ, полумертвымъ отъ голода и утомленія. Пока онъ, слѣдуя по противоположному склону скалъ, взбирался все выше и выше, не видя передъ собой ни станицы, ни укрѣпленія, ничего, кромѣ каменистыхъ, желтыхъ, солнцемъ спаленныхъ утесовъ, страшно было смотрѣть на его худое лицо и сгорбленный станъ; казалось, что пѣшеходъ умретъ, сдѣлавши еще сто шаговъ по камнямъ. Съ усиліемъ выбравшись на вершину горы, съ которой открывался роскошный видъ на жилища человѣческія и на густой, непроходимый лѣсъ, тянувшійся въ недальнемъ разстояніи подъ горами, жалкій старикъ вскрикнулъ, и глаза его загорѣлись выраженіемъ неописаннаго восторга. Первые лучи солнца, прорѣзавшись сквозь свѣжій туманъ и освѣтивъ всю окрестность на безконечное пространство, оживили собой картину, и безъ того плѣнительную. Небольшая горная рѣчька, съ береговъ которой туманъ еще не совсѣмъ поднялся, съ ревомъ пробѣгала далеко далеко внизу, подъ ногами странника, вправо отъ скалы дѣлая крутой поворотъ, расширяясь втрое или вчетверо и омывая крутой берегъ, на которомъ лежала станица. На другомъ ея берегу высилось укрѣпленіе съ тыномъ, воротами, красивою круглою башенкою на холмѣ и вышками во всѣхъ направленіяхъ; зеленые и какъ будто изумрудные сады, освѣженные осенними дождями, тянулись между станицей и укрѣпленіемъ. Русскій флагъ вѣялъ на башнѣ, русскіе кресты красовались на двухъ церквахъ, направо и налѣво. Впереди садовъ, на ровной лужайкѣ раскидывалось, ровными квадратными кучками, собраніе какихъ-то бѣлыхъ колпачковъ, нѣсколько сходныхъ съ бумажными колпачками, которыми дѣти обманываютъ прожорливыхъ воронъ; между колпачками подобно муравьямъ, изрѣдка проползало нѣсколько человѣкъ, едва примѣтныхъ изъ отдаленія; впереди квадратиковъ стояли какія-то блестящія кучки, и явственно рисовались на солнцѣ четыре мѣдныя орудія, крошечныя, но блестящія какъ звѣздочки. То былъ лагерь русскаго отряда временно здѣсь расположеннаго. За лагеремъ и за садами тянулся лѣсъ, опять лѣсъ, и наконецъ воздымались, еще окутанныя туманомъ, снѣговыя горы во всемъ своемъ невообразимомъ величіи.
Старикъ глядѣлъ долго и какъ будто по временамъ плакалъ, иногда оборачивая руку и проводи ею но глазамъ, но слезъ не было въ его глазахъ, хотя всѣ движенія путника показывали въ немъ человѣка глубоко тронутаго. Посидѣвши немного на камнѣ, онъ всталъ и пошелъ впередъ, къ станицѣ, самыми учащенными шагами, но въ скоромъ времени силы его оставили и онъ два раза чуть не слетѣлъ внизъ, но отвѣсному скату. На томъ мѣстѣ, гдѣ тропинка пересѣкалась другой, болѣе широкой тропою, которая, лѣпясь но окраинѣ возвышенія, была однако проходима даже для лошади, бѣднякъ долженъ былъ убѣдиться, что не можетъ шагу двинуться далѣе. Понявши, что онъ убилъ въ себѣ весь остатокъ силъ минутами разслабляющаго отдыха, пѣшеходъ вздохнулъ и легъ возлѣ дороги, все-таки глядя на кресты церквей и ожидая, чтобъ проѣхалъ или прошелъ кто нибудь изъ солдатъ или казаковъ.
Къ счастію, ему пришлось ждать недолго. Конный объѣздъ изъ трехъ казаковъ, поднявшійся на горную тропу отъ ближайшаго пикета, примѣтилъ странника, имѣвшаго видъ довольно подозрительный. Зная, что ему уйти некуда, казаки не поѣхали тотчасъ къ нему, а пріостановили въ лошадей, стали разсуждать съ свойственною имъ словоохотностью о томъ, что такое за человѣкъ лежитъ вдоль дороги, татаринъ, шпіонъ, или просто забулдыга нищій. Двое старшихъ всадниковъ, каждый съ своей стороны, поддерживалъ свое собственное мнѣніе, между тѣмъ какъ младшій казачокъ лѣтъ осьмнадцати, по имѣя еще голоса въ бесѣдѣ старшихъ, удальцомъ подъѣхалъ къ пѣшеходу, окликая его и съ азартомъ юности грозя ему винтовкою. Но подвигъ его прерванъ былъ вмѣшательствомъ старшаго изъ трехъ казаковъ, поспѣшившаго закричать:
-- Полно куражиться надъ старикомъ, щенокъ ты эдакой!
На вопросы о томъ, кто онъ таковъ и что за бѣсы взнесли его на гору въ такой часъ, когда добрымъ людямъ слѣдуетъ лежать на боку, старикъ отвѣтилъ, что онъ русскій, идетъ изъ дальнихъ ауловъ и хочетъ видѣть или коменданта или отряднаго начальника. На это второй казакъ, оглядѣвъ его не очень благосклонно, отвѣтствовалъ:
-- Русскій ты? есть всякіе русскіе, и татаръ почище.
Но на это отвѣчено было ему отъ старика такимъ взглядомъ, который ясно показывалъ въ немъ человѣка, когда-то умѣвшаго командовать людьми. Урядникъ довершилъ дѣло, приказавъ мальчику слѣзть съ лошади и предложивъ ее путнику. Разспросы и подозрительныя рѣчи были со стороны казаковъ одной пустой болтовней, въ самомъ же дѣлѣ, эти добрые люди чувствовали пріязнь къ бѣдняку, съ сожалѣніемъ глядя на израненныя его ноги. На лошадь вскочилъ странникъ такъ быстро и съ такимъ наслажденіемъ, усѣлся на ней такъ ловко и при этомъ такъ смѣло закинулъ назадъ голову, что урядникъ шепнулъ своему товарищу: "Ишь ты, должно быть коннымъ бывалъ". Потомъ всѣ трое двинулись осторожно, не предаваясь особеннымъ разговорамъ, только незнакомецъ освѣдомился, къ какому полку принадлежатъ казаки, и, получивъ отвѣтъ, спросилъ: "а помнятъ ли у васъ въ полку Барсукова?" Урядникъ, не задумавшись ни минуты, отвѣчалъ самымъ полнымъ отрицаніемъ,-- по его словамъ никакого Барсукова въ полку не было, не было никогда, и теперь нѣтъ. Еслибъ съ нимъ поспорить, онъ, пожалуй, могъ сказать, что и не будетъ никогда Барсукова ни въ какомъ полку, и что такого человѣка на свѣтѣ не имѣется.