V.
Оленинскій, отпустивъ Антонъ Ильича, надѣлъ форменный сюртучокъ, и послѣ долгихъ усилій кое-какъ застегнулъ его на три пуговицы,-- о застегиваніи крючковъ воротника думать было нечего,-- вправивши въ одну изъ петлицъ ленточку военнаго ордена и надѣвъ перчатки, дополнилъ парадный кавказскій нарядъ, маленькою бѣлою фуражкою и направилъ было свои стопы вдоль по главной аллеѣ парка, къ источнику, не вдалекѣ отъ котораго находился домъ, занимаемый княземъ и княгинею Торхановскими. На порогѣ онъ вспомнилъ что позабылъ надѣть эполеты, часть наряда, безъ которой невозможно дѣлать перваго визита на водахъ. Вслѣдствіе того эполеты были навязаны, но зато сюртукъ рѣшительно не позволялъ застегивать себя съизнова -- къ счастію, подъ сюртукомъ имѣлся черный жилетъ, вида совершенно благоприличнаго. Покончивши всѣ приготовленія, молодой человѣкъ прошелъ между рядами гуляющей публики, раскланялся съ товарищами и тутъ же былъ признанъ за самаго безукоризненнаго льва крѣпости Кисловодской.
Домикъ Торхановскихъ, выстроенный со вкусомъ и комфортомъ, стоялъ на обрывѣ холма, посреди маленькаго сада, отдѣленнаго рѣшоткою отъ парка и другихъ сосѣднихъ садиковъ; прямо подъ нижній балконъ строенія подходили верхушки огромныхъ тополей, разросшихся въ лощинѣ, и подходили такъ близко, что иной диллетантъ эквилибристики могъ ступить на нихъ и, перебираясь съ верхушки на верхушку, совершить воздушное путешествіе надъ ручьями, шумѣвшими у подножія обрыва. Пройдя рядъ просторныхъ комнатъ, устланныхъ коврами, увѣшанныхъ азіатскими тканями и оружіемъ, Оленинскій не встрѣтилъ ни души, по крайней мѣрѣ ни души европейской, ибо два грузинскихъ мальчика, сидѣвшіе въ передней, при видѣ незнакомца только выпучили глаза и убѣжали, сами не зная куда. Наконецъ уже около самого балкона встрѣтила гостя высокая и немного курносая горничная, безъ церемоніи оглядѣвшая его съ ногъ до головы и спросившая очень грубымъ тономъ: "а какъ про васъ сказать-то?"
-- Оленинскій, Александръ Алексѣевичъ, отвѣчалъ гость, всматриваясь въ субретку и стараясь что-то припомнить. Нужно было видѣть, что сдѣлалось съ дѣвушкой при этихъ трехъ словахъ, она будто переродилась, сердитое и недовольное лицо ея засіяло радостью, она кинулась цаловать руки молодого человѣка, называя его молодымъ бариномъ, Сашенькой, землякомъ и красавчикомъ.
-- Наташа! вскричалъ Оленинскій, вспомнивъ любимую горничную Лиди, маленькую хохлачку, жившую при ней съ перваго дѣтства.
Только одни люди, имѣвшіе счастіе испытать и видѣть безграничную преданность служителей, и особенно женщинъ малороссійскаго происхожденія, могутъ представить себѣ восторгъ дѣвушки и чувство, съ которымъ Оленинскій отвѣчалъ на ея привѣтствія; съ той минуты, какъ молодой человѣкъ узналъ ее и назвалъ по имени, Наташа будто помѣшалась. Два татарина изъ прислуги князя, прибѣжавшіе на шумъ, тутъ же были названы пугалами и отправлены къ барынѣ, вслѣдъ за тѣмъ собралась бѣжать и сама Наташа, но не имѣя силъ оторваться отъ человѣка, напомнившаго ей "отчизну" и лучшіе годы, вернулась снова и принялась засыпать Оленинскаго тысячью вопросовъ. Ничто не ускользнуло отъ ея вниманія -- какъ старуха мать, она любовалась ростомъ молодого человѣка, его усами, его орденскою ленточкою, припомнила и село Гарное и маленькую лошадь, на которой прежде ѣздилъ верхомъ Сашенька. Языкъ человѣческій въ продолженіе часу не выболталъ бы половину того, что натрещала Наташа въ какіе нибудь пять минутъ времени. Мало того, когда черезъ пять минутъ въ комнату вбѣжала сама хозяйка и безъ церемоніи бросилась на шею къ Оленинскому, плача и тоже болтая за троихъ, горничная не оставила комнаты и только немного поутихла, все-таки отъ времени до времени вмѣшиваясь въ разговоры.
О томъ, что было говорено тремя земляками въ теченіе первой четверти часа свиданія, исторія умалчиваетъ весьма разумно; съ достовѣрностью можно сказать, однако же, что шума, и всякой возни произошло не мало. Есть у многихъ людей свой мѣстный акцентъ не въ одномъ языкѣ, но во всемъ нравѣ, между людьми долго жившими въ Украйнѣ, этотъ милый оттѣнокъ никогда не изглаживается. Когда наше тріо опомнилось и почувствовало необходимость водворить нѣкоторый порядокъ въ своихъ рѣчахъ, въ гостиной уже имѣлось новое, четвертое лицо, никѣмъ не замѣченное,-- или скорѣе но лицо, а облако дыма, въ центрѣ котораго слышалось храпѣніе, сопровождавшееся загадочнымъ явленіемъ въ видѣ огненнаго фонтана. Оленинскій закашлялся и вздрогнулъ, но потомъ внимательнѣе вглядѣвшись въ облако, показавшееся ему было началомъ пожара, узрѣлъ въ немъ нѣчто похожее на фигуру человѣка и улыбающагося человѣка. Князь Торхановскій, супругъ Лидіи Антоновны, сидя на диванѣ, курилъ трубку, и курилъ ее съ усердіемъ, достойнымъ лучшаго занятія. Весело улыбнувшись, молодая хозяйка подвела къ нему Оленинскаго, съ самой привлекательной рекомендаціей.
-- Не надо рекомендовать, Лида! дружески сказалъ князь, простирая свою мохнатую и могучею длань молодому человѣку: -- всѣ на Кавказѣ знаютъ Оленинскаго (князь иногда ошибался въ языкѣ, не помнилъ фамилій и даже свою жену называлъ Лида или Лида Антоновна) Оленинскій храбрый человѣкъ. Простите меня,-- тутъ онъ обратился къ гостю: -- я человѣкъ восточной, простой, церемоніи не люблю.
-- Я стоялъ въ вашихъ областяхъ князь,-- много про васъ слышалъ и любовался садами, сказалъ Оленинскій не ожидавшій такого ласковаго пріема.
-- Что сады?-- сады хороши. А вотъ пріѣзжайте ко мнѣ въ К**, тамъ сады увидите. Виноградъ -- какъ яблоки. Эй, Павли! подай сюда еще трубку. Садитесь, дорогой гость. Чѣмъ угощать дорогого гостя, Лида? Поди сюда Лида, сядь. Ты вся раскраснѣлась, а вѣдь докторъ меня ругать будетъ!... Смотрите, какая у меня жена хорошая! Тутъ хозяинъ, весело смѣясь, звонко поцаловалъ свою сожительницу.