Всѣ біографы подходятъ къ нему съ какимъ-то страхомъ и недовѣріемъ. Скоттъ, вѣчно расположенный любить всякаго и удивляться каждому великому писателю, напрасно силится говорить о Свифтѣ съ своей обычною теплотою. Джонсонъ, принужденный (по выраженію Теккерея) принять Свифта въ свою ассамблею поэтовъ, сурово ему кланяется и переходитъ на другую сторону улицы, заложивъ руку подъ кафтанъ! Лордъ Джеффри (о которомъ, къ сожалѣнію, Теккерей не упоминаетъ) первый произноситъ надъ усопшимъ юмористомъ приговоръ такого рода: "то былъ злой и дурной человѣкъ, поэтъ Обиды, Гнѣва и Презрѣнія къ людямъ!"
"Хотѣли ли бы вы -- спрашиваетъ Теккерей своихъ слушателей -- жить и вести дружбу съ великимъ деканомъ Свифтомъ? Вотъ вопросъ, какой нужно часто себѣ задавать, читая біографію или творенія извѣстнаго писателя. Что до меня, то я хотѣлъ бы жить въ мальчишкахъ у Шекспира, чистить его башмаки, бѣгать у него на посылкахъ, только затѣмъ, чтобъ обожать его и досыта глядѣть на его милое, кроткое лицо. Я желалъ бы, въ свою молодость, быть пріятелемъ и сосѣдомъ Фильдинга въ Темплѣ, класть его послѣ попойки въ постель и болтать и шутить съ нимъ по утрамъ, завтракая и глотая пиво. Кто изъ насъ не далъ бы многаго за возможность просидѣть ночь въ джонсоновомъ клубѣ со старымъ Самуиломъ, и Гольдсмитомъ, и Джемми Босвеллемъ охинлекскимъ? Но сойтись съ Свифтомъ! Подумайте о томъ, что ждало бы васъ въ этомъ случаѣ! Еслибъ вы оказались слабѣе его способностями (что, весьма вѣроятно, говоря со всѣмъ уваженіемъ къ слушателямъ), ниже его вашимъ общественнымъ положеніемъ, онъ осмѣялъ бы, обругалъ, оскорбилъ васъ въ глаза. Еслибъ вы, не страшась его громадной славы, отвѣтили на дерзость дерзостью, Свифтъ смолчалъ бы, но, годы спустя, поразилъ бы васъ гнусною эпиграммою, ударилъ изъ-за угла кучей грязи въ лицо. Будьте вы лордомъ и сильнымъ человѣкомъ, о, тогда онъ бы очаровалъ васъ, увлекъ бы васъ своимъ разговоромъ, своей простотой, своей готовностью на услугу. Онъ былъ жаденъ и не скрывалъ своей жадности; онъ открыто говорилъ о своей низости и своемъ честолюбіи. Всѣ средства были ему хороши для достиженія желаемыхъ цѣлей. Подобно джентльмену-разбойнику того времени онъ выѣзжаетъ съ пистолетомъ на дорогу и ждетъ счастія. И общество стоитъ передъ нимъ на колѣняхъ и богатая добыча достается мрачному авантюристу. Но онъ все стоитъ на дорогѣ и ждетъ, а между тѣмъ какъ онъ ждетъ, лучшая добыча, долгожданная добыча, избѣгаетъ его рукъ. Карета съ драгоцѣнными вещами проѣхала по пути -- всѣ ожиданія напрасны! И онъ, выстрѣливъ изъ своихъ пистолетовъ на воздухъ, съ проклятіями ѣдетъ домой, чтобъ умереть отъ бѣшенства въ своей норѣ, подобно отравленной крысѣ!"
Переходя къ возможно подробному изображенію событій Свифтовой жизни, авторъ лекціи старается выяснить намъ, въ какой печальной школѣ развился и окрѣпъ характеръ этого злого и азартнаго человѣка, этого "мрачнаго шута", унылаго фигляра, выкупавшаго свое фиглярство и злое шутовство умомъ неописанно высокимъ. Нѣсколькими мѣткими чертами Теккерей рисуетъ передъ нами историческій періодъ королевы Анны,-- періодъ упадка убѣжденій, политической шаткости и необузданной жадности народа къ обогащенію. Сверстники Свифта по годамъ и славѣ не могли назваться людьми чистой нравственности; но этого еще мало: Свифтъ имѣлъ несчастіе провести свою юность въ домѣ гордаго, избалованнаго, сухого сердцемъ, презрительнаго патрона, не умѣвшаго оцѣнить его способностей, дерзко обходившагося съ блистательнымъ юношей и даже въ хорошія минуты отравлявшаго его сердце примѣрами эпикурейскаго безстрастія и уроками безотраднаго скептицизма, впослѣдствіи отравившаго собой всю жизнь поэта.
Но не слѣдуетъ думать, однакоже, что Теккерей, набрасывая это изображеніе, многія страницы котораго напоминаютъ собой живописную манеру Карлейля, имѣлъ въ виду оправданіе недостатковъ Свифта черезъ недостатки его современниковъ. Нѣтъ! нашъ профессоръ слишкомъ уменъ -- слишкомъ уменъ для того, чтобъ удариться въ пошлые панегирики и, восхваляя одного человѣка и унижая цѣлое поколѣніе, совершать критическій фокусъ-покусъ, вслѣдствіе котораго злой сатирикъ имѣетъ оказаться страдальцемъ полнымъ любви, а враги его да и весь родъ человѣческой -- извергами, достойными казни! Совѣтую каждому читателю, слишкомъ способному предаваться на сторону злыхъ сатириковъ или видѣть въ нихъ героевъ любви, прочитать и обдумать слѣдующія выдержки изъ Теккереевой характеристики Свифта:
"Есть панегиристы, усиливающіеся пояснить горечь, злость, бѣшенство и меланхолію Свифта сознаніемъ человѣческой испорченности и желаніемъ исправлять испортившееся человѣчество. Его юность была горька, и его зрѣлый возрастъ, старость генія, кончающаго дни свои въ одиночествѣ, послѣ почти выигранныхъ и опять проигранныхъ битвъ, весьма горьки. Но какой человѣкъ не ум& #1123;етъ слагать на боговъ (если ему это угодно) отвѣтственность за бѣды, причиненныя собственной злобой, собственнымъ самолюбіемъ, собственными ошибками? Какой малый или великій человѣкъ, замышляя незаконное дѣло, остановится за неимѣніемъ предлога къ этому дѣлу? Былъ одинъ французскій генералъ при Наполеонѣ, который, получивъ извѣстіе о бомбардированіи нами Копенгагена, предлагалъ вторгнуться въ Англію, предать ее всю мечу и пламени въ отплату за оскорбленное человѣчество. Такъ разсуждаютъ всѣ задорные люди; а Свифтъ былъ дерзокъ и задоренъ, какъ хищная птица съ сильнымъ крыломъ и острымъ загнутымъ клювомъ.
"Рѣзко и печально кажется вамъ изображеніе великаго декана; но его нельзя назвать совершенно непріятнымъ. Отрываясь иногда отъ своихъ интригъ, хлопотъ и тріумфовъ, онъ дѣлалъ иногда добро -- людямъ, того стоившимъ. Онъ часто протягивалъ руку честному, нуждающемуся человѣку и хотя любилъ деньги, но не жалѣлъ ихъ тратить. Но еслибъ кому изъ моихъ слушателей пришлось быть въ нуждѣ, захотѣлъ ли бы онъ просить услуги у Свифта? Я съ своей стороны предпочелъ бы одну картофелину и одно ласковое слово отъ Гольдсмита цѣлой гинеѣ и цѣлому обѣду отъ щедротъ декана. Онъ умѣлъ оскорблять человѣка, давая ему помощь; онъ издѣвался надъ бѣдными друзьями, не напрасно искавшими его покровительства,-- вгонялъ женщинъ въ слезы, кидалъ свои благодѣянія "прямо въ лицо" бѣдняку. Нѣтъ, Свифтъ не былъ ирландцемъ: ирландецъ сопровождаетъ доброе дѣло добрымъ словомъ изъ своего добраго, теплаго сердца.
"Я убѣжденъ, и убѣжденъ вполнѣ въ одной истинѣ насчетъ Свифта: онъ страдалъ, и страшно страдалъ отъ сознанія своего скептицизма. Ибо Свифтъ, при великихъ своихъ порокахъ, иногда могъ любить и могъ молиться. Посреди бури и урагана, съ которыми можно сравнить его жизнь, звѣзды Вѣры и Любви временемъ мелькали на прояснившемся небѣ и снова пропадали за набѣгающими тучами. Скептицизмъ Свифта, его жизнь, такъ несогласная съ ею званіемъ, должны были тяготить поэта. Намъ скажутъ, что его современники, Герри Фильдингъ, Дикъ Стиль, вели жизнь столь же шумную, также мало думали о высокихъ истинахъ, о назначеніи человѣка; но Стиль и Фильдингъ не имѣли образованія Свифта. Они шалили, и болтали, и пили, и произносили безумныя рѣчи въ тавернахъ потому, что ихъ юность прошла въ тавернѣ или на гауптвахтѣ. Но поэтъ "Гулливерова Путешествія" принадлежалъ къ инымъ натурамъ: онъ много читалъ и глядѣлъ на предметы ясно, глядѣлъ ясно даже на свои заблужденія. Сознаніе своихъ пороковъ гнело его, заставляло его праздновать дни своего рожденія, какъ дни горести {Предупреждаемъ читателей, что мы, имѣя въ виду предѣлы журнальной статьи, переводимъ отрывки, здѣсь приводимые, съ пропусками и перемѣщеніями фразъ.}, налагало вѣчную печать недовольства на лицо, и безъ того угрюмое отъ природы. Подобно герою извѣстной арабской сказки, нашъ поэтъ вездѣ видѣлъ передъ собой фурію, и ждалъ ночи, зная, что вмѣстѣ съ ночью придетъ къ нему и страшная гостья. И какая ночь, Боже, какая ночь то была! полная ярости и душевой агоніи. Коршунъ клевалъ сердце нашего гиганта... и намъ страшно думать о его страданіяхъ..."
Въ краткомъ своемъ отзывѣ о направленіи и горечи Свифтовыхъ твореній авторъ "Ярмарки Тщеславія", возвышается до краснорѣчія истинно Карлейлевскаго {Сходство Теккереева таланта въ патетическихъ мѣстахъ съ поэмой Карлейля еще недавно замѣчено въ "Вестминстерскомъ Обозрѣніи" за настоящій годъ, при разборѣ Эсмонда и другихъ романовъ нашего юмориста.}.
"Soeva indignatio", о которой Свифтъ говоритъ, какъ о причинѣ своихъ мученій, этотъ гнѣвъ, терзавшій его сердце и увѣковѣченный въ его надгробной надписи (какъ будто бы несчастный мертвецъ, лежащій въ землѣ въ ожиданіи суда Божьяго, имѣетъ право злиться и гнѣваться!), высказывается въ каждой страницѣ, писанной деканомъ. Противъ Англіи и своихъ согражданъ, противъ своихъ братій но человѣчеству онъ разсыпается въ проклятіяхъ и насмѣшкахъ. Не врагъ, не предметъ сочиненій стоитъ удивленія -- удивленія стоитъ бѣшенство натиска, жолчь выходокъ, неумолимая ярость сатиры. Подобію умалишенному, Свифтъ приходитъ въ бѣшенство отъ извѣстныхъ идей, извѣстныхъ предметовъ. Онъ врагъ тихой семейной жизни, онъ презираетъ женщинъ, онъ ненавидитъ дѣтей! Въ одномъ изъ своихъ шутливыхъ сочиненій онъ совѣтуетъ жарить и подавать на столъ маленькихъ дѣвочекъ и мальчиковъ! Могли ли бы Дикъ Стиль, Гольдсмитъ и Фильдингъ, въ минуты самой необузданной шутливости, заикнуться о чемъ либо подобномъ? Каждый изъ нихъ, при видѣ дитяти, разнѣживается сердцемъ и чувствуетъ себя счастливымъ. Нашъ деканъ далекъ отъ этой слабости: онъ входитъ въ дѣтскія комнаты затѣмъ, чтобъ пугать ребятишекъ и радоваться ихъ страху!
Съ другой стороны, что за юморъ описаній, что за мѣткость сатиры, что за вѣрность взгляда! Какъ великъ замыселъ "Гулливерова Путешествія", какъ вѣрны подробности, какъ художественны отдѣльныя сцены этого безсмертнаго произведенія! Вспомните этого властителя лиллипутовъ, эти приключенія посреди маленькаго народа, этихъ гигантовъ-бробдиньягинцовъ, это прощаніе Гулливера съ своимъ гуингмскимъ патрономъ {Читатель помнить, вѣроятно, что на землѣ гуингмовъ обитаютъ однѣ лошади.}! Но, какъ ни велики умъ и таланты нашего поэта, мы не обинуемся признать "Гулливерово Путешествіе", особенно приключенія героя въ землѣ ягусовъ, по идеѣ, твореніемъ ложнымъ, злобнымъ, безотраднымъ и зловреднымъ! Свифтъ зналъ, что онъ дѣлаетъ, писавши свою книгу. Съ криками бѣшенства въ устахъ, съ глубокимъ презрѣніемъ къ человѣческой натурѣ, онъ принялся набрасывать свою страшную аллегорію. Что за буря кипѣла въ этой груди, какія злыя дѣла, какія потаенныя преступленія совершилъ этотъ человѣкъ, какое угрызеніе совѣсти душило его и побуждало глядѣть на цѣлый міръ налившимися кровью глазами? Каждый изъ насъ глядитъ на снѣгъ своими глазами, каждый изъ насъ носитъ въ себѣ міръ, сообразный съ его духомъ. Утомленный духъ не заботится о солнечномъ сіяніи, эгоистъ не понимаетъ дружбы, такъ, какъ глухой не разумѣетъ музыки. Что же должно было заключаться въ сердцѣ человѣка, смотрѣвшаго на жизнь глазами Свифтовыхъ героевъ?