"Читайте милые томы "Болтуна" или "Наблюдателя" -- продолжаетъ нашъ романистъ -- и передъ вами воскреснетъ старое столѣтіе, старая Англія нашихъ предковъ. Старый Лондонъ оживленъ передъ вами, и франты въ кофейныхъ домахъ, и лорды, отправляющіеся во дворецъ, и красавицы въ игрушечныхъ лавкахъ, и скороходы, бѣгущіе передъ экипажами Заглянемъ и за городъ и въ провинцію. Молодой сквайръ ѣдетъ въ Итонъ, имѣя прислугу позади и Виклея Вимбля, домашняго друга, верхомъ. Отъ Лондона до Бата нужно ѣхать пять дней. Смотрите, экипажъ милэди со свитою въѣзжаетъ въ ворота гостинницы, хозяинъ встрѣчаетъ почетную гостью и ведетъ ее, по парадной лѣстницѣ, въ парадные покои. Эклетерскій дилижансъ, совершающій свой путь въ восемь дней, совершилъ свои двадцать миль въ день и высадилъ уже легіонъ пассажировъ, для ужина и ночлега. Въ кухнѣ засѣдаетъ многочисленная компанія: пасторъ куритъ свою трубку, лакей капитана готовитъ себѣ яичницу съ ветчиною, болтая про мальплакетское сраженіе толпѣ зѣвакъ, собравшихся у огонька. Самъ капитанъ болтаетъ съ горничною на деревянной галлереѣ и спрашиваетх у нея имя хорошенькой дамы, только что пріѣхавшей въ гостинницу. Лошадей заперли въ просторный сарай; кучера и прислуга начали веселиться по своему. У прилавка, за которымъ сидитъ хозяйка, расположился, со стаканомъ водки, джентльменъ воинственной наружности, съ пистолетами, какъ и всякій путешественникъ. Сѣрая кобыла этого джентльмена осѣдлана за полчаса до отъѣзда эклетерскаго дилижанса. И вотъ, едва дилижансъ, гремя и звеня, успѣла, прокатить миль пять, къ нему подъѣзжаетъ воинственный джентльменъ на сѣрой кобылѣ, прицѣливается въ путешественниковъ своимъ длиннымъ пистолетомъ, въ то же время прося пассажировъ вручить ему свои кошельки... Какъ хорошо было бы намъ посидѣть часокъ въ сказанной кухнѣ, поглазѣть на прибывающихъ и отбывающихъ посѣтителей гостинницы!
Но, какъ бы то ни было, джентльменовъ того веселаго времени нельзя выводить передъ публику по всей ихъ прелести. Блистательный человѣкъ временъ королевы Анны такъ же неудобенъ для нашей гостиной, какъ какой нибудь древній британецъ. Въ то время, напримѣръ, проживалъ въ Лондонѣ нѣкій лордъ Могунъ, въ пьяномъ видѣ убившій человѣка и публично оправданный пэрами. Въ то время женщинъ насильно увозили изъ театра, а кто за нихъ заступался, того били иногда до смерти. Лордъ Могунъ, о которомъ мы говорили, впослѣдствіи еще умертвилъ одного господина, за что получилъ славу "хотя и милаго, но неблаговоспитаннаго молодого человѣка". Люди болѣе благовоспитанные, не очень любя женскую компанію, напивались въ клубахъ, бѣгали отъ кредиторовъ, иногда били полицейскихъ чиновниковъ, никогда, впрочемъ, ихъ не убивая. Къ такимъ благовоспитаннымъ лицамъ принадлежалъ и Дикъ Стиль, начавшій свою служебную карьеру сперва въ конной гвардіи, потомъ въ одномъ изъ пѣхотныхъ полковъ. Воспитывался нашъ юный ирландецъ въ той самой школѣ, гдѣ въ то время Эддисонъ считался первымъ ученикомъ. Нѣжная дружба связала обоихъ мальчиковъ, такъ несходныхъ другъ съ другомъ. Эддисонъ писалъ темы, заданныя Стилю: но его сочиненія выходили такъ умны, что бѣдняжку Дика сѣкли за то, что его тема была слишкомъ хорошо написана. Стиль отличался въ школѣ великимъ добродушіемъ и еще громаднѣйшею лѣностью. Правда, онъ еще умѣлъ занимать деньги, покупать въ кредитъ пряники и должать каждому пансіонскому лакею, каждой торговкѣ лакомствами. Его сѣкли очень много и очень крѣпко. "Я какъ-то посѣтилъ школу, гдѣ воспитывались Стиль съ Эддисономъ -- говоритъ Теккерей.-- Въ ней мнѣ показывали, какъ аматеру, древнюю скамейку, скрываемую въ одной изъ отдаленныхъ комнатъ заведенія. Можетъ быть, она служила при наказаніяхъ нашего маленькаго Дика."
Для Ричарда Стиля -- продолжаетъ нашъ профессоръ -- Джозефъ Эддисонъ всю жизнь оставался первымъ ученикомъ класса. Эддисонъ всю жизнь свою писалъ темы для Стиля. Эддисонъ выручалъ Стиля вездѣ, гдѣ это только требовалось. Зато сообщество Джоя могло назваться счастіемъ для Дика. Стиль вѣчно питалъ восторженное обожаніе къ своему заступнику и сотруднику. Онъ умѣлъ быть признательнымъ и за всѣ благодѣянія платить цѣлой жизнью почтенія и преданности. Но нельзя скрыть и того, что Дикъ велъ себя очень безпутно, что выручать его не было дѣломъ очень легкимъ. Лондонскій свѣтъ любилъ Ричарда Стиля за его остроуміе, за его забавныя шалости, за его дырявый карманъ, за его юношескую беззаботность, за многія чисто рыцарскія наклонности. Лучшіе годы диковой жизни проходили въ неслыханныхъ пирахъ, въ шатаньи по тавернамъ, въ сочиненіи статеекъ, на какіе бы то ни было предметы, для заработанія денегъ, въ распряхъ съ кредиторами, наконецъ -- въ дѣлахъ беззаботной доброты. Онъ не щеголялъ своими недостатками, не гордился общей къ себѣ любовью; напротивъ того, онъ хорошо сознавалъ нелѣпость своего поведенія и раскаивался очень часто и давалъ торжественныя обѣщанія вести себя добропорядочно -- до новаго пира въ тавернѣ! Въ то время, когда разстройство диковыхъ дѣлъ дошло до крайней степени, приспѣлъ къ нему на помощь первый ученикъ его школьнаго времени, вѣрный Джозефъ Эддисонъ, со своимъ кредитомъ, со своимъ спокойнымъ доброжелательствомъ, съ своей готовностью на все доброе. Эддисонъ выхлопоталъ для Стиля нѣсколько мѣстъ съ хорошимъ жалованьемъ, поднялъ его журналъ, наложилъ свою мощную руку на изданіе "Наблюдателя", и благоденствіе водворилось въ семействѣ Стиля, успѣвшаго уже жениться, завести себѣ нѣжно любимыхъ дѣтей и достигнуть того возраста, въ который самые шаловливые люди начинаютъ помышлять о солидности.
Но -- увы!-- даже помышляя о ней, Дикъ Стиль имѣлъ въ виду много постороннихъ предметовъ. Безъ денегъ и при деньгахъ прячась отъ заимодавцевъ и раздавая собственные доходи каждому пріятелю, онъ вѣчно оставался юношей, дитятей, неисправимымъ студентомъ! Для счастія его жизни ему необходимо нужна четверка лошадей, домашній театръ и возможность давать обѣды. Да и какъ, не держать четверки для женщины, еще недавно раздѣлявшей съ нимъ нужду? какъ не угощать друзей, угощавшихъ нашего Дика въ ту пору, когда у него не имѣлось шиллинга въ карманѣ? Послѣдствія угадать нетрудно. Одинъ разъ, дѣлая передѣлки въ своемъ театрѣ и желая узнать, не мѣшаютъ ли онѣ резонансу залы, Стиль поставилъ на сцену старшаго плотника и самъ, отойдя въ партеръ, велѣлъ ему "сказать что нибудь, для испытанія".
-- Сэръ Ричардъ Стиль, началъ работникъ: -- вотъ уже три мѣсяца, какъ мы у васъ трудимся, не получая ни копейки. Поторопитесь разсчитаться съ нами; безъ того мы бросимъ работать. Слышите ли вы это?
-- Слышу, слышу! отвѣтилъ женатый повѣса.-- Резонансъ очень недуренъ, только содержаніе твоей рѣчи мнѣ не по вкусу!
Главная прелесть стилевыхъ сочиненій заключается въ ихъ естественности. Онъ пишетъ такъ быстро и небрежно, что ему некогда хитрить съ читателемъ. Онъ читалъ мало, но жилъ много. Онъ зналъ людей и зналъ таверны. Онъ жилъ съ придворными, съ солдатами, съ литераторами, пьяницами и судьями. Во всѣхъ обществахъ его любили, ибо онъ любилъ всѣ общества. Веселость Стиля радуетъ насъ такъ, какъ радуетъ насъ, въ пантомимномъ театрѣ, ложа, наполненная веселящимися ребятишками. Стиль вѣчно любилъ всѣхъ и удивлялся всему. Я думаю -- говоритъ Теккерей -- что въ трагедіяхъ онъ плакалъ хуже слабонервной дѣвушки. Въ комедіяхъ его хохотъ гремѣлъ по всей залѣ. Если, читая Стиля, вы не полюбите его какъ друга, то плодъ чтенія потерянъ. Стиль долженъ быть или другомъ читателя, или ничѣмъ. Онъ не сіяетъ ни остроуміемъ, ни глубиной мысли, но стоитъ привязанности самой ребяческой и безотчетной. "Развѣ мы любимъ людей за ихъ мудрость, женщинъ за добродѣтель, за искусство играть на фортепьяно?"
Женщины въ особенности должны почитать имя Стиля. Первый изъ нашихъ писателей, онъ умѣлъ любить ихъ и имъ удивляться. Конгревъ Великій смотритъ на нихъ какъ на игрушку, Свифтъ говоритъ съ ними какъ съ дурочками, Эддисонъ съ своей тихой улыбкой видитъ въ женщинѣ вѣчнаго ребенка. Стиль обходится съ ними какъ разумный мужчина нѣжнаго и благороднаго сердца. Герои его комедій любятъ какъ истинные джентльмены. Стиль сказалъ одной женщинѣ едва ли не первый изъ комплиментовъ, когда либо сказанныхъ: любить эту женщину -- выразилъ онъ -- значитъ просвѣщаться! Посвящая какую-то книгу своей женѣ, онъ ласково и нѣжно благодаритъ ее за всю преданность, за всѣ утѣшенія и радости, разсѣянныя ею на пути его жизни. Въ его сердцѣ разливается теплота при встрѣчѣ съ доброй и прелестной женщиной, его глаза блистаютъ, и онъ привѣтствуетъ ее отъ всего сердца. Когда онъ говорить о дѣтствѣ и домашней жизни, слезы слышны въ его голосѣ, и много разъ онъ приноситъ читателю извиненіе за "слабость своего сердца". Эта слабость и составляетъ силу, достоинство Стиля. Она выкупаетъ промахи въ его сочиненіяхъ точно такъ же, какъ промахи и ошибки его жизни выкупаются любящимъ, теплымъ, истинно нѣжнымъ сердцемъ Ричарда Стиля.