Признаемся откровенно, что четвертая лекція Теккерея кажется намъ самою слабою изъ всѣхъ шести лекцій; по крайней мѣрѣ она слаба до тѣхъ поръ, пока дѣло не доходитъ до Поппа. Или стѣсняясь недостаткомъ времени, или не вчитавшись старательно въ біографіи первыхъ двухъ поэтовъ изъ числа, только что здѣсь выставленныхъ, нашъ профессоръ довольно простодушно говоритъ о Гэѣ и Прайорѣ то же самое, что можетъ сказать о нихъ и русскій любитель словесности, прочитавшій двѣ-три монографіи по поводу этихъ писателей. Задолго до теккереевыхъ лекцій, "Британская Біографія" (Biographia Britannica) сообщила всему свѣту очень обстоятельно, что Матью Прайоръ, авторъ поэмъ, сказокъ, басонъ и мелкихъ стихотвореніи, навѣянныхъ дѣльнымъ изученіемъ Горація, проживалъ при королѣ Вилльямѣ и при королевѣ Аннѣ, занималъ дипломатическія должности въ Голландіи и Франціи, любилъ острить и веселиться, дѣлать добро и сочинять анекдотцы игриваго содержанія, получалъ за свою службу много денегъ, а потомъ, лишившись должностей, не тяготился безденежьемъ, ѣлъ, пилъ, ѣздилъ въ лучшее общество, толстѣлъ и наконецъ умеръ, оставивъ по себѣ добрую славу между богачами и бѣдняками, литераторами и дилетантами.
Отъ Прайора осталось потомству нѣсколько небольшихъ вещицъ, эпиграммъ, стихотворныхъ повѣстей и знаменитая "Сказка о городской и деревенской мыши". О современникѣ Прайора, Джонѣ Гэѣ, авторѣ идиллій и "Оперы Нищихъ", мы можемъ сказать еще менѣе, довольствуясь только переводомъ эпитафіи, сочиненной Поппомъ на смерть этого тихаго, беззаботнаго и добраго поэта. "Тихій по нраву, тихій въ привязанностяхъ -- говоритъ Поппъ -- онъ былъ мужемъ по остроумію, дитятей по простотѣ души. Врожденный юморъ обуздывалъ въ немъ негодованіе но поводу людскихъ несправедливостей: судьба послала его затѣмъ, чтобъ увеселять и исправлять своихъ современниковъ. Посреди бѣдности онъ былъ выше искушеній, посреди сильныхъ міра онъ не боялся нравственной порчи. Вѣрный товарищъ и снисходительный другъ, онъ совершилъ свой жизненный путь безъ нареканія и умеръ всѣми оплаканный. Вотъ твои заслуги! и хотя статуя твоя не стоить рядомъ съ героями, хотя прахъ твой не покоится возлѣ историческихъ гробницъ, всякій достойный и добрый человѣкъ скажетъ, задумчиво положа руку на грудь: здѣсь покоится прахъ Гэя ".
"Пасторальныя вещицы Гэя (говоритъ Теккерей) относятся къ поэзіи такъ же, какъ относятся къ скульптурѣ прелестныя фарфорфоровыя статуэтки старой Саксоніи. Онѣ милы, странны, манерны, полны своей особенной красоты. Хорошенькіе пастухи, съ золотыми пряжками на чулкахъ, съ атласными лентами, навитыми на посохъ, танцуютъ минуетъ подъ музыку органчика для обученія канареекъ, подходятъ къ своимъ очаровательницамъ или быстро отбѣгаютъ отъ невѣрныхъ пастушекъ на своихъ красныхъ каблучкахъ и умираютъ отъ восторга или отчаянія, испуская патетическіе вздохи и закатывая свои маленькіе глазки. Иногда эти пастушки то отдыхаютъ кучками подъ тѣнью деревьевъ нѣжно-зеленаго цвѣта, то играютъ на свирѣли, увеселяя барашковъ, только что вымытыхъ въ бергамотовой водицѣ. Пастушескія фантазіи Гэя несравненно лучше подобныхъ произведеній Филипса, его соперника, бывшаго чистѣйшимъ и серьёзнѣйшимъ идиллическимъ болваномъ. Изъ всего сказаннаго не слѣдуетъ, чтобъ герои Гэя были вѣрны природѣ и истинѣ: они очень ложны и очень смѣшны; только нашъ юмористъ самъ смѣется, представляя ихъ читателю. Онъ знаетъ, что герои эти смѣшны, и радъ случаю посмѣяться. Онъ похожъ на маленькаго савояра съ обезьяной, который вертится и дурачится передъ вами, топаетъ ногами въ деревянныхъ башмакахъ, и показываетъ свой странный товаръ и располагаетъ васъ въ свою пользу своими добрыми глазами, своей ласковой улыбкой!
"Теперь мы пришли къ величайшему имени изъ нашего списка, къ высочайшему изъ британскихъ поэтовъ, къ высочайшему изъ юмористовъ нашей родины. Если авторъ "Дунсіады" не юмористъ, если поэтъ "Похищеннаго Локона" не остеръ, то кто же изъ людей стоитъ имени остряка и юмориста? {При всемъ вашемъ уваженіи къ авторитету Теккерея и многихъ великихъ писателей, мы не имѣемъ возможности согласиться съ этимъ отзывомъ. Поппъ сдѣлалъ для англійской поэзіи то же, что Карамзинъ для русской прозы. Поппъ обладалъ дарованіемъ первокласснымъ; но его сочиненія (за исключеніемъ весьма немногихъ страницъ) не будутъ цѣниться высоко нигдѣ, кромѣ Англіи. Намъ, иностранцамъ, дѣла нѣтъ до заслугъ, оказанныхъ Поппомъ отечественной версификаціи. Его переводъ (не лучше ли назвать его -- передѣлкою) "Иліады" далеко ниже Фоссова, не говоря уже о переводѣ Гнѣдича. Его политическія и литературныя сатиры устремлены на лицъ, очень мало насъ занимающихъ. Его знаменитая "Дунсіада" есть поэма противъ плохихъ писателей того времени,-- писателей, изъ которыхъ половина забыта уже самыми копотливыми любителями литературныхъ рѣдкостей. Дидакткческія поэмы Поппа -- одно подражаніе Боало, хотя ихъ отдѣлка выше всякой похвалы. По нашему личному убѣжденію, Поппъ не есть великій поэтъ, но одинъ изъ умнѣйшихъ людей и блистательнѣйшихъ версификаторовъ, когда либо жившихъ на свѣтѣ. Поппъ родился въ 1688 году. Съ виду онъ былъ горбатъ и слабъ, нравомъ задоренъ, завистливъ и золъ, но, не смотря на то, смѣлъ и благороденъ. Жизнь Попа прошла благополучно, въ довольствѣ и среди общаго почета.} Не говоря уже о блистательной славѣ Поппа, о его безграничномъ геніи, литераторы должны уважать этого поэта какъ величайшаго артиста, когда либо родившагося въ нашемъ отечествѣ. Онъ думалъ, и улучшалъ и сглаживалъ, и заимствовалъ, и усвоивалъ. Въ поэмахъ своего дѣтства онъ подражалъ Мильтону, Коули, Спенсеру, Гомеру и Виргилію. Слабый здоровьемъ, жалкій фигурою, онъ провелъ всю свою юность съ геніями старыхъ и новыхъ временъ, въ тиши виндзорскаго лѣса, съ любимыми книгами въ рукахъ. Въ такой школѣ онъ выучился быть истиннымъ художникомъ... мало того: выучился быть твердымъ, смѣлымъ, безстрашнымъ существомъ, другомъ блистательнѣйшихъ современниковъ, мудрымъ законодателемъ Парнаса, бичемъ порочныхъ и бездарныхъ человѣковъ. Люди питавшіе дружбу къ Поппу,-- дружбу, слѣды которой остались потомству въ незабвенной перепискѣ нашего поэта, по истинѣ могли назваться людьми самаго высшаго круга во всемъ свѣтѣ. Достаточно будетъ назвать Сентъ-Джонъ-Болингброка, государственнаго мужа, Свифта, знаменитаго изъ знаменитостей, лорда Питерборо, воина, совершившаго полу-баснословные подвиги, что не мѣшало ему заслужить репутацію одного изъ остроумнѣйшихъ людей во всемъ вѣкѣ. Къ нимъ надо прибавить Гэя, милѣйшаго изъ весельчаковъ". Что за люди, что за характеры! какой пиръ послѣдующимъ поколѣніямъ представляютъ ихъ корреспонденція, отрывки изъ ихъ бесѣдъ! Замѣтьте кстати (тутъ мы говоримъ словами Теккерея), что на великихъ людяхъ всегда и во всемъ лежитъ особый отпечатокъ своего рода. Во многихъ дѣлахъ жизни они могутъ быть такъ же невелики, какъ вы или я,-- но ихъ высокій видъ всегда при нихъ: они о пустякахъ говорятъ умнѣе, чѣмъ говоритъ о нихъ обыкновенный смертный, они смотрятъ на свѣтъ веселѣе и мужественнѣе, они глядятъ въ лицо людямъ безъ робости. Еслибъ мнѣ случилось когда либо подавать совѣты молодымъ людямъ, я бъ сказалъ имъ: "ищите общества людей высшихъ васъ по уму и сердцу. Ищите подобнаго рода людей и въ жизни и въ книгахъ: это -- самое высшее общество, въ которое только можетъ попасть человѣкъ. Учитесь удивляться тому, что стоитъ удивленія, и знайте, что нѣтъ наслажденія выше того, которое вы будете испытывать, удивляясь такимъ образомъ". Вотъ какого рода люди любили и окружали Поппа и почитали его и пользовались его горячей привязанностью. Послушайте, напримѣръ, какъ выражается Поппъ объ одномъ изъ этихъ друзей,-- выражается заочно, изъ глубины души. Кто-то, говори про Болингброка, замѣтилъ: "какъ-то странно видѣть на землѣ такого великаго человѣка".-- "До того странно -- подхватилъ нашъ поэтъ -- что одинъ разъ, во время прохожденія кометы, мнѣ пришла въ голову странная мысль. Я подумалъ: "не явилась ли комета за Болингброкомъ, подобно тому, какъ карета заѣзжаетъ взять домой рѣдкаго гостя!" Вотъ какъ говорили одинъ о другомъ эти великіе люди. Пріятно было видѣть въ наше время шестерыхъ друзей (хотя бы и глуповатыхъ), которые бы до такой степени любили другъ друга и дорожили другъ другомъ!
Знаменитѣйшіе литераторы, даже свѣтскіе люди того времени, какъ мы уже имѣли случай замѣтить, всѣ почти не любили женскаго общества. Большую часть свободнаго времени они проводили въ клубахъ, кофейняхъ и тавернахъ. Драйденъ, окружонный поклонниками, находился въ кондитерской Вилли почти весь день: дэнди и львы его времени считали за благополучіе понюхать щепотку табаку изъ его табакерки. Эддисонъ и его маленькій сенатъ собирались у кондитера Боттона; съ нимъ вмѣстѣ, за трубками и пуншевыми чашами, сидѣли Боджель, Тиккель и Дикъ Стиль, этотъ Дюрокъ литературнаго Бонапарта. Одно время и Поппъ принятъ былъ въ этомъ обществѣ; но вскорѣ два властелина словесности не ужились на одномъ Парнасѣ. Не Эддисонъ, а друзья его первые насолили маленькому горбуну,-- но зато сами потерпѣли немало. И, нужно еще прибавить, едва ли Эддисонъ любилъ Поппа, едва ли онъ былъ способенъ глядѣть на него какъ на равнаго. По всей вѣроятности, оба поэта не могли назваться правыми; но ссора ихъ никогда не вела къ дерзостямъ и злобѣ. Они разошлись безъ шуму и дикой распри, разошлись порядочными людьми и до смертной разлуки постоянно обращались другъ къ другу съ вѣжливостью.
Но своему слабому сложенію, Поппъ не могъ вести жизни, которую по большей части вели его лондонскіе пріятели. Одиночество и деревенскій воздухъ подкрѣпляли его силы и приносили огромную пользу его таланту. Разбогатѣвъ вслѣдствіе продажи своей "Иліады", онъ купилъ знаменитую Швиккенгамскую виллу, украсилъ ее цвѣтами и аллеями, перевезъ туда свою старуху-мать и жилъ тамъ въ изобиліи и тишинѣ, нерѣдко давая праздники своимъ друзьямъ, или отправляясь въ Лондонъ въ своей крошечной колясочкѣ, изображая собою, по выраженію Эттербюри, "Гомера въ орѣховой скорлупкѣ". Изъ всѣхъ преданій, анекдотовъ и современныхъ записокъ можно заключить съ достовѣрностью, что манеры Поппа были въ высшей степени приличны, изящны. Съ своимъ вкусомъ, съ своей воспріимчивостью, съ своимъ деликатнымъ сложеніемъ, полный сатирическаго ума и щекотливый на насмѣшку, Поппъ не могъ не считаться необыкновенно-благовоспитаннымъ существомъ. Онъ занимался живописью, былъ другомъ Ричардсона и Педлера, первыхъ художниковъ своего времени; онъ страстно любилъ мать свою и -- мало того -- умѣлъ сдѣлать то, что каждый изъ его друзей уважалъ эту женщину, посылалъ ей свой ласковый привѣтъ въ каждомъ письмѣ къ Поппу. Нѣжная, впечатлительная натура поэта не принадлежала, однако, къ слабымъ натурамъ. Когда оскорбленные бумагомаратели серьёзно собирались отплатить автору "Дунсіады" за его сатиру палками, кулаками, можетъ быть, и шпагами, Поппъ бродилъ одинъ по споимъ полямъ и по улицамъ Лондона, не слушая пріятельскихъ предостереженій. "Лучше умереть одинъ разъ -- говорилъ храбрый горбунчикъ -- нежели проводить цѣлые дни въ страхѣ по поводу какихъ нибудь бездѣльниковъ!"
Въ джонсоновой біографіи Поппа можно найти подробное и нѣсколько язвительное описаніе наружности, привычекъ и слабостей великаго сатирика. Поппъ имѣлъ по фигурѣ своей сходство съ вопросительнымъ знакомъ {Извѣстенъ анекдотъ по поводу этого сходства. На одной литературной бесѣдѣ рѣчь шла о темномъ текстѣ изъ какого-то стариннаго писателя. Поппъ и его пріятели каждый толковалъ смыслъ главной фразы по своему. Не ошибаетесь ли вы, господа -- спросилъ ихъ младшій изъ собссѣдниковъ, юноша, едва покинувшій школьный скамьи -- мнѣ кажется, что смыслъ текста теменъ потому, что типографщикъ забылъ выставить въ концѣ послѣдняго періода знакъ вопросительный! Поппъ, раздраженный смѣлостью и догадливостью молодого человѣка, спросилъ его съ насмѣшкою: Вы знаете, что такое знакъ вопросительный?-- Сэръ -- отвѣтилъ лукавый юноша -- знакъ вопросительный есть маленькой горбатая фигурка, иногда позволяющая себѣ престранные вопросы! }. Малый ростъ его былъ причиной того, что, обѣдая съ гостями, онъ всегда возвышалъ свой стулъ, съ помощью нѣсколькихъ подушекъ. Онъ пилъ ослиное молоко и всю жизнь нуждался въ нянькахъ для ухода за собой. Враги поэта безжалостно насмѣхались надъ его болѣзнями и смѣшной фигурой. Поппа легко было изобразить въ карикатурѣ. Всякій дуракъ умѣлъ изобразить горбуна и подписать подъ нимъ знаменитое имя. Оно было тѣмъ легче и пріятнѣе, что Поппъ, не смотря на всѣ свои увѣренія въ хладнокровіи, страдалъ и мучился отъ всякой сатиры, при всякомъ самомъ жалкомъ нападеніи. Иначе и быть не могло. Чрезмѣрная чувствительность Поппа составляла его силу: безъ нея онъ не прославился бы, не развилъ бы своего дарованія, не сдѣлался бы первокласснымъ поэтомъ.
"Впечатлительность Поппа, утонченный его видъ -- почти такъ заключаетъ Теккерей свою четвертую лекцію -- его остроуміе, симпатія ко всему прекрасному отдѣляли его вполнѣ отъ бѣдныхъ, рѣзкихъ, шумныхъ, разгульныхъ литераторовъ того времени. Они не понимали Поппа, и Поппъ не понималъ ихъ. Деликатный, слабенькій горбунчикъ съ ужасомъ отшатывался отъ компаніи, которая все-таки была сносна для здоровыхъ людей, особенно людей того времени. Читая "Дунсіаду", совершенно понимаешь причины взаимной вражды, взаимной антипатіи и -- мало того -- чуть не переходишь на сторону поэтовъ, казнимыхъ Поппомъ. Сатира его такъ ядовита, такъ страшна, стрѣлы его ироніи такъ убійственны, что духъ нашъ возмущается противъ маленькаго тирана. Поппъ издѣвается надъ бѣдностью своихъ сверстниковъ по литературѣ, выводитъ наружу ихъ нищету, ихъ бѣдствія, направляетъ вкусъ публики противъ талантливыхъ голяковъ, покрываетъ ихъ лохмотья позоромъ. До названной сатиры темныя стороны авторской жизни оставались скрытыми отъ свѣта; но Поппъ вывелъ ихъ наружу, и вывелъ не для возбужденія состраданія, а для пробужденія презрѣнія къ пишущимъ людямъ. Онъ съ звѣрской радостью изображаетъ холодный чердакъ Денниса, его красные чулки и фланелевый камзолъ; онъ дастъ адресы другихъ бѣдныхъ тружениковъ, клевретовъ книгопродавца Корля; одинъ изъ нихъ, историкъ, нанимаетъ уголъ у торговца сальными свѣчами, два переводчика лежатъ вдвоемъ на одной кровати, за неимѣніемъ бѣлья и одежды; поэтъ обитаетъ на чердакѣ въ Боджь-Роу,-- лѣстница же отъ чердака хранится у хозяйки дома. И до сатиры Поппа литераторы, по своей гнусной бѣдности, живали на сѣновалахъ и спали по два въ одной постели, но ихъ по крайней мѣрѣ никто не тревожилъ. Если трое поэтовъ носили одинъ кафтанъ, то двое изъ нихъ такъ и оставались на чердакѣ, между тѣмъ какъ третій являлся въ кофейный домъ, одѣтый благопристойно и благопристойно платилъ свои два пенса. Поппъ осмѣялъ и вывелъ наружу бѣдствія своихъ товарищей. Онъ уронилъ цѣлое сословіе людей бѣдныхъ и трудолюбивыхъ. Со времени появленія "Дунсіады" званіе писателя начало падать въ общемъ мнѣніи. Къ идеѣ о поэтѣ начали примѣшиваться, въ умахъ публики, идея о чердакѣ, идея о лохмотьяхъ, идея о джинѣ, идея о бѣдности, полицейскихъ сыщикахъ, злыхъ хозяйкахъ и кричащихъ дѣтяхъ. Всякій счелъ себя вправѣ издѣваться надъ тружениками науки и поэзіи. Всякій мальчикъ, набрасывая первую свою сатиру, шелъ по слѣдамъ Поппа. Такъ легко пишутся подобныя вещи, такъ весело онѣ читаются -- стрѣлы такъ легко попадаютъ въ цѣль! Но Поппъ по крайней мѣрѣ выкупалъ свое дѣло истиннымъ остроуміемъ и высокой поэзіей".
За тѣмъ слѣдуетъ въ чтеніи одна великолѣпная выписка изъ "Дунсіады" и, неизвѣстно изъ-за какихъ причинъ, сравненіе Поппа съ молодымъ Бонапартомъ и Нельсономъ въ юности. Теккерею непремѣнно хочется представить Поппа героемъ и жизни и поэзіи; но, кончая свою диссертацію, онъ оставляетъ насъ нисколько не убѣжденными въ справедливости своего мнѣнія. О трудахъ Поппа мы уже сказали свое слово; въ жизни этого поэта мы не видимъ ничего необыкновеннаго и геройскаго. Если публикѣ, по мнѣнію Теккерея, такъ нужны герои-литераторы, то она можетъ обратиться къ другимъ, старымъ и всѣми признаннымъ героямъ. Самуилъ Джонсонъ, герой Карлейля, герой твердости и христіанскаго милосердія, есть истинный герой-литераторъ, у котораго Поппъ не достоинъ бѣгать на посылкахъ. Джонсонъ самъ считался однимъ изъ "чердачныхъ поэтовъ", такъ оскорбленныхъ Поппомъ. Переводчикъ "Иліады" покупалъ себѣ виллы, а Джонсонъ боролся съ бѣдностью; Поппъ презиралъ своихъ оборванныхъ собратій, но Самуилъ отмстилъ за презрѣніе, показавъ, что не нарядъ составляетъ поэта. Авторъ "Дунсіады" осмѣлился позорить тружениковъ за ихъ бѣдность, Джонсонъ же, имѣя нѣсколько шиллинговъ за душою, работая какъ волъ для книгопродавцевъ, находилъ возможность дѣлить свои шиллинги съ собратіями, отдать часть своего скуднаго достатка незнакомой женщинѣ, лишившейся чувствъ отъ голода, посреди улицы!
Въ той странѣ, которая гордится такимъ литераторомъ и такимъ человѣкомъ, каковъ Самуилъ Джонсонъ, какъ-то грѣшно и совѣстно толковать о героизмѣ Поппа, автора "Дунсіады", бича оборванныхъ поэтовъ, не скопившихъ себѣ денегъ на пріобрѣтеніе виллы близъ Лондона!