I.

Вступительное привѣтствіе читателю съ иными, цѣлебными для ума и сердца, предметами.

Одинъ изъ петербургскихъ старожиловъ, нынѣ покоящійся въ безвременной могилѣ (впрочемъ "безвременной" говорится лишь для красоты слога, ибо старожилъ дожилъ до девяностошестилѣтняго возраста), разсказывалъ мнѣ -- драгоцѣнный читатель -- что въ нашей Сѣверной Пальмирѣ, во времена Императора Александра Перваго, процвѣталъ великій мотъ, весельчакъ и фланеръ, по имени Семенъ Борисычъ. Этотъ Семенъ Борисычъ отличался, во первыхъ, тѣмъ, что его зналъ весь городъ, во вторыхъ, тѣмъ, что, имѣя хорошее состояніе, всегда былъ безъ гроша, а въ третьихъ, тѣмъ, что, занимая безпрерывно деньги, не платилъ никому и все-таки оставался общимъ другомъ. Самого этого, вышепрописаннаго Семена Борисыча, нашъ старожилъ встрѣтилъ весною 1815 года, на Невскомъ проспектѣ, въ день полученія весьма важнаго, весьма грознаго, весьма бѣдственнаго извѣстія изъ-за границы. Весь занятый новостью, старожилъ тутъ же началъ: "бѣда, бѣда, милый Семенъ Борисычъ! слышалъ ты, что Бонапартъ улизнулъ съ острова Эльбы?" Каково же было изумленіе разскащика, когда, въ отвѣтъ на патетическій, горемъ исполненный его возгласъ, Семенъ Борисычъ отвѣтилъ весьма хладнокровно: "ну его, Бонапарта! а ты лучше скажи, найдется ли у тебя рублей пять въ займы?"

Всѣ седмь философовъ Греціи, съ приложеніемъ къ нимъ Сенеки и Эпиктета, по моему мнѣнію, меркнутъ передъ Семеномъ Борисычемъ и его великимъ словомъ: "ну его, Бонапарта! скажи-ка лучше, нѣтъ ли у тебя пяти рублей ассигнаціями?" Тутъ все зерно истинной философіи и такой урокъ о ничтожествѣ земного величія, какому сами Шексппровы могильщики позавидуютъ. Великій изгнанникъ и пять ассигнаціонныхъ рублей,-- міръ, потрясенный до основанія, и холодное: "ну его, Бонапарта!" -- смутное предчувствіе новой міровой грозы и забота о перехваткѣ синей бумажки -- вотъ черта изъ нашей житейской траги-комедіи, и черта, по истинѣ, художественная. Семенъ Борисычъ великій философъ въ своемъ родѣ, это безспорно,-- и великъ онъ не столько по глубинѣ и новости своей философіи, сколько по ея близости къ сердцу человѣческому. Всѣ мы отчасти Семены Борисычи, и ты самъ немного Семенъ Борисычъ, мой добрый читатель, въ настоящую минуту сидящій за моимъ фельетономъ. Само собою разумѣется, что сходство твое съ великимъ петербургскимъ мудрецомъ тысяча восемьсотъ пятнадцатаго года основывается не на потребности занять синенькую, очень можетъ быть, что ты не только не совершаешь займовъ, а, напротивъ, другихъ еще снабжаешь деньгами. Не въ синенькой ассигнаціи сущность дѣла, а въ философской апоѳегмѣ, которой она была причиною. "Ну его, Бонапарта!" и припомни хорошенько, читатель, сколько разъ, въ твоей жизни, тебѣ приходилось повторять: "ну его, Бонапарта!" И въ настоящую минуту, когда ты сидишь за газетою, напитавшись политическими извѣстіями, съ достодолжнымъ вниманіемъ прослѣдивъ за новостями учоными, финансовыми и акціонерными, и когда твои утомленные глаза, наконецъ, спускаются въ нижній этажъ листка, къ фельетону, подписанному знакомымъ тебѣ именемъ,-- развѣ, признайся мнѣ, въ эту минуту ты не говоришь самъ себѣ: "ну ихъ,-- Бонапарта, Кавура и Перейру -- дай-ка посмотрю, что тамъ наболтано въ фельетонѣ!"

И ты правъ, мой читатель, правъ какъ нельзя болѣе. Человѣкъ есть не только потому человѣкъ, что ничто человѣческое ему не чуждо, а отчасти и по той причинѣ, что ему дозволяется, въ извѣстныя минуты жизни, на короткое время быть чуждымъ всему, что серьозно занимаетъ собой человѣчество. Мазарини, уставши отъ государственныхъ дѣлъ, толковалъ съ продавцами картинъ и игралъ съ котятами, Генрихъ Четвертый, послѣ трудового дня, пѣлъ пѣсни съ дѣтьми и ползалъ съ ними по комнатѣ, и самъ Бонапартъ, такъ нелюбезный для Семена Борисыча, въ свободныя отъ занятій минуты, спрашивалъ у Камбасереса: возможно ли приготовлять цыпленка на триста шестьдесятъ пять манеръ, совершенно несходныхъ между собою. Великіе люди, упомянутые сейчасъ мною, такъ сказать, предчувствовали одну изъ насущныхъ потребностей будущихъ поколѣній, потребность беззаботнаго разглагольствованія, какъ услажденія праздной минуты, какъ отдыха напряженному мышленію. Нынѣ такую потребность уже не предчувствуетъ, а чувствуетъ каждый читатель, каждый труженикъ жизни, каждый газетчикъ, каждый кандидатъ на крошечное мѣстечко въ храмѣ Славы. Не понимаютъ сказанной потребности лишь сами фельетонисты, сами жрецы беззаботнаго разглагольствованія, и здѣсь то слѣдуетъ искать причины ихъ неуспѣха въ русскомъ обществѣ. Бѣда наша въ томъ, что мы, по выраженію Гоголя, вѣчно натуживаемся съиграть роль хотя вершкомъ выше той роли, къ которой мы предназначены, шагнуть въ чужую область, прикинуться мудрецами и изъ своего скромнаго пріюта въ нижнемъ этажѣ газеты состряпать какую-то, никому не нужную, аудиторію съ каѳедрой. Ко мнѣ, фельетонисту, читатель приходитъ за шуткой, а я ударяю объ полъ стуломъ и говорю, что Александръ Македонскій былъ великій человѣкъ, отъ меня хотятъ легкихъ новостей ежедневной жизни, а я мрачно объявляю: "плачьте, плачьте, Англія готовитъ великіе ужасы на Востокѣ" -- послѣ этого не мудрено, что читатель взглянетъ на меня, какъ на окаяннаго и отойдетъ въ молчаніи. Убѣдясь, наконецъ, что другіе писатели верхнихъ этажей гораздо болѣе его знаютъ объ Александрѣ Македонскомъ и о политикѣ Англіи, фельетонистъ быстро впадаетъ въ болѣе игривый тонъ, сообщая, напримѣръ, о томъ, что одинъ его пріятель подрался на улицѣ, а другой допился полынной водкою до горячки, и былъ принужденъ выбрить голову. На эту болѣе скандалезную, чѣмъ игривую рѣчь, пріятели неминуемо отвѣчаютъ такимъ протестомъ: "тебѣ ли, эдакой червякъ, касаться тайнъ нашей частной жизни, и кидать каменья въ насъ, забывая о твоей собственной стеклянной храминѣ? Ты выбилъ у насъ окна, это справедливо, но если мы бросимъ по камню въ твое хрустальное зданіе, что будетъ съ тобою?" Такимъ образомъ, попытка фельетонной игривости часто кончалась горькою бранью,-- и читатель начиналъ скорбѣть о униженіи русской литературы, или (если былъ злобенъ), то радостно оскабляясь, говорилъ проходящимъ: "постойте-ка, да поглядите, сейчасъ эти писаки подерутся!"

Иногда русскіе фельетонисты и добрые мои товарищи грѣшили именно тѣмъ, что подступали къ читателю уже слишкомъ безцеремонно, хлопали его по животу, ерошили ему волоса на маковкѣ и затѣмъ, заявивъ свои дружелюбныя наклонности, разсказывали о своихъ собственныхъ вкусахъ, о своихъ маленькихъ симпатіяхъ и антипатіяхъ. Помнишь ты, напримѣръ, мой драгоцѣнный собесѣдникъ, яркую плеяду бардовъ, импровизаторовъ, недавно горѣвшую на лазури "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей", и нынѣ, увы! погрузившуюся въ бездну Эреба? У этихъ бардовъ (неслыханное дѣло)! была лишь одна страсть, одна дума, одно горячее стремленіе -- воспѣвать достоинства "Отечественныхъ Записокъ", журнала стариннаго, толстаго, почтеннаго и именно потому-то нисколько не нуждающагося въ газетныхъ хваленіяхъ! Подумаешь, до чего доходятъ причуды сердца человѣческаго. Я люблю "Русскій Вѣстникъ", ты преданъ "Отечественнымъ Запискамъ", онъ всему предпочитаетъ газету Аскоченскаго,-- все это похвально, да читателю-то отъ этого какая радость? Но мои барды, импровизаторы, цвѣтки академическаго вертограда, въ порывахъ своего восторга, даже этой простой истины признать не подумали. Всякій мѣсяцъ въ теченіи долгихъ лѣтъ, они пѣли намъ безконечное каприччіо на одну и ту же тему, самъ пьянистъ Вурстманъ, извлекая изъ пьянино варіаціи на подобіе звука воды, льющейся изъ бутылки, не могъ бы соперничать съ такимъ однообразіемъ. "Поздравляемъ читателя съ выходомъ второй книжки "Отечественныхъ Записокъ",-- давно не читали мы ничего столь увлекательнаго!" "Третій номеръ "Отечественныхъ Записокъ" читается съ жадностью -- поспѣшимъ же дать краткій отчетъ о превосходныхъ статьяхъ, въ немъ заключенныхъ!" О всѣхъ другихъ повременныхъ изданіяхъ, барды академическихъ вѣдомостей отзывались какъ-то глухо, или съ озлобленіемъ, а если статья сотрудника "Отечественныхъ Записокъ" появлялась, напримѣръ, въ "Современникѣ", ее тотчасъ же объявляли прегнусною, да и автора отдѣлывали какъ слѣдуетъ. Конечно, совершая все это, барды не имѣли никакой задней мысли, струны ихъ позлащенныхъ арфъ бряцали лишь по повелѣнію ихъ собственнаго пылкаго сердца,--

По воздуху вѣтеръ свободно шумитъ,