Кто знаетъ, откуда, куда онъ летитъ?
сказалъ еще поэтъ Шиллеръ,-- но публика отчасти близорука и не каждый читатель знакомъ съ поэзіею Шиллера! Безкорыстное служеніе бардовъ и звуки ихъ тихострунныхъ инструментовъ, стали казаться подозрительными, странными, нехорошими. Начались шутки, разспросы, серьозно внимательные взгляды на людей, мирно и незлобно бряцавшихъ на фельетонныхъ своихъ арфахъ.
И хорошо еще, какъ еще хорошо, что г. редакторъ "Отечественныхъ Записокъ", по самымъ безпристрастнымъ изслѣдованіямъ, и по печатному заявленію въ газетѣ, оказался неимѣющимъ ровно никакихъ сношеній и никакихъ дѣлъ, съ редакціею "Вѣдомостей С.-Петербургскихъ" -- безъ этого совершенно случайнаго, но спасительнаго обстоятельства, еще одинъ Богъ знаетъ, до какихъ пагубныхъ послѣдствій могло довести его репутацію незлобное бряцаніе золотыхъ арфъ, въ нашу эпоху гласности и обличенія! {Такъ какъ арфы бардовъ особенно звучно играли въ декабрѣ и январѣ мѣсяцахъ, то публика распустила слухи, что въ эти мѣсяцы идетъ подписка на журналы! Вотъ до чего доходитъ злоязычіе въ человѣчествѣ!}
Но довольно говорить о заблужденіяхъ своихъ сверстниковъ и предшественниковъ, пусть онѣ служатъ намъ вмѣсто маяка на свирѣпомъ фельетонномъ морѣ, или тѣми поплавками, которые качаются на жолто-бурыхъ волнахъ финскаго залива, въ поученіе неопытнымъ кормчимъ. Мы уже не первый день знакомы съ тобою, государь мой, читатель благородный, и ты, госпожа моя, всякихъ пріятствъ и всякаго пригожества исполненная, читательница. Не безвѣдомо мнѣ и то, что мы всегда встрѣчались съ улыбкою, и разставались, не нагоняя другъ на друга безпредѣльной скуки. Хохотали мы когда-то не мало, но помнится мнѣ, въ нашихъ бесѣдахъ не позволяли себѣ ни одного задорнаго слова, ни одного темнаго намека и ни одной неблагородной выходки. Можетъ быть, сіе происходило отъ того, что мы сами неспособны на худое, а можетъ быть и просто вслѣдствіе того, что никогда не сходились съ усиленнымъ желаніемъ играть роль выше той, что намъ предназначена. Если читатель брался за мои "Замѣтки" со словами: "ну его, Бонапарта!" то и я писалъ ихъ лишь въ тѣ минуты, когда меня самого разбирала охота на часокъ отдохнуть отъ серьозныхъ занятій, отъ Кавура, Бонапарта и Пальместрона! Пусть пострадаетъ аккуратность въ моей бесѣдѣ, но писать черезъ силу и выжимать изъ себя остроуміе, я не способенъ. Не способенъ я также прикидываться глубокомысленнымъ, или злобнымъ, или великосвѣтскимъ, что, можетъ быть, иногда и сердило моего цѣнителя. Можетъ быть, онъ и правъ. Можетъ быть, я когда-то слишкомъ увлекался теплыми фуражками, увеселеніями въ рестораціи Мадагаскаръ и черноглазыми созданіями, выплясывающими на пикникахъ у одноглазой madame Cunègonde, но увлекаясь всѣмъ этимъ, я имѣлъ въ виду отпоръ хлыщеватости, горделивости и чванству, съ излишней силой царствовавшимъ въ нашей словесности и въ нашемъ столичномъ обществѣ. Теперь времена перемѣнились -- хлыщамъ стало житье плохое, чему, можетъ быть, и мое золотое перо отчасти содѣйствовало. Теперь и оселъ лягаетъ того умирающаго льва въ лондонскомъ фракѣ, съ которымъ, за шесть лѣтъ назадъ, считалъ за благополучіе пройтись по Невскому. Что касается до Ивана Александровича, Петербургскаго Туриста, то онъ никогда не считалъ этого за благополучіе. Онъ не преклонялся передъ аристократическимъ львомъ, въ замѣнъ двухъ пальцевъ, ему протянутыхъ, всегда подавалъ одинъ или поворачивался спиною,-- за то теперь онъ проситъ позволенія не трогать льва, когда-то нахально-величаваго, и дать ему умереть покойно! Есть еще одна причина, драгоцѣнный читатель, по которой я обязанъ быть сдержаннѣе въ моихъ "Замѣткахъ". До сей поры, онѣ помѣщались въ журналахъ, дорогихъ по цѣнѣ, доступныхъ лишь для лакомокъ умственнаго вѣдомства: онѣ исправляли должность ананаснаго желе на большомъ обѣдѣ и нечего было безпокоиться, если иной гастрономъ, уже наѣвшійся до изнеможенія, проглотитъ это желе и поморщится. Теперь дѣло иное -- редакція "Вѣка", замышляетъ готовить блюда не для лакомокъ,-- къ ея столу приглашаются люди жаждущіе простой, но субстанціальной пищи, люди, которымъ не до желе и не до ананасовъ. Кто воспитанъ на однихъ трюфеляхъ, тому, можетъ быть, и затхлый трюфель покажется пикантнымъ, въ видахъ разнообразія, но затхлый насущный хлѣбъ, никому не придется по вкусу. Объ этомъ всякій можетъ спросить у богатыхъ хлѣбныхъ подрядчиковъ, которымъ, въ старое время, съ помощію всякихъ неправдъ и плутней, иногда удавалось сбывать запасцы топлой муки въ какую нибудь воинскую команду, а еще лучше у тѣхъ особъ, которымъ, вслѣдствіе происковъ безсовѣстнаго подрядчика, самимъ приходилось жевать ломоть хлѣба изъ затхлой муки испеченнаго!
За симъ заканчиваю мое предисловіе и спѣшу проститься съ добрымъ читателемъ, который однако же придерживаетъ меня за пуговицу и услаждаетъ такою, рѣчью: "однако, милѣйшій Иванъ Александрычъ, мнѣ будетъ крайне горестно, если твои бесѣды со мной будутъ происходить рѣдко, по недостатку охоты или матеріала". На этотъ послѣдній счотъ спѣшу успокоить моихъ собесѣдниковъ -- за матеріаломъ остановки не будетъ, матеріалу у меня открылся такой резервуаръ, что его станетъ на цѣлый "Энциклопедическій Словарь", длись онъ хотя на полстолѣтія и выдавай онъ своему, исполненному учоности, редактору, жалованье еще безобразнѣйшее, чѣмъ теперь отпускаешь! Вообрази себѣ, читатель, какую дивную и небывалую штуку выкинулъ кругъ моихъ наилучшихъ пріятелей, тебѣ уже знакомыхъ поименно. Эти господа, по большей части старые холостяки и чудачищи нѣжнаго сердца, всегда привыкшіе крѣико держаться другъ за друга, безъ особенныхъ хлопотъ покончили дѣло, напрасно занимавшее собою и императора Наполеона Третьяго, и лондонскихъ друзей человѣчества, и мыслителей-экономистовъ и нашего господина Высоцкаго, котораго разумному проэкту объ ассосіаціи чиновниковъ до сихъ поръ еще почти не отдано должной справедливости. Друзья Ивана Александрыча, въ количествѣ человѣкъ пятнадцати, замѣчая, что старость близится, что домашніе хлопоты скучны, что человѣку полезно держаться за друзей юности, устроили клубъ или аббатство, съ которымъ я весьма скоро познакомлю читателя во всей подробности. Въ клубѣ этомъ они не только встрѣчаются и бесѣдуютъ,-- но живутъ и ночуютъ, поочередно занимаясь дѣлами аббатства и выглядывая изъ него на житейскія дѣла, какъ напримѣръ, пассажиры рейнскаго парохода, забравшись въ каюту и наѣвшись сосисокъ съ капустой, выглядываютъ изъ окошекъ на берега рѣки, несущей ихъ по своему теченію. Десятокъ другихъ друзей, обзаведшихся семействомъ, въ томъ числѣ и я,-- допускаются на клубные вечера и тутъ-то происходятъ бесѣды достойныя Эпиктета и русскаго философа Семена Борисыча! Такого матеріала для самаго животрепещущаго фельетона не сочинишь и въ два столѣтія! Между нашими сочленами есть всѣ представители петербургскаго общества, и акціонеры, и чиновники, и артистъ Леопардовъ, и полный учоности Пайковъ, и великосвѣтскіе мужи, и эпикурейцы, и поэты, одинъ поэтъ свирѣпый, а другой благоуханный. Медицинскимъ вѣдомствомъ (до сихъ поръ, кромѣ обремененія желудка, болѣзней не было между членами) управляетъ первая наша знаменитость, докторъ Шенфельтъ. Рѣшителемъ споровъ и безсмѣннымъ президентомъ аббатства избранъ пустынникъ и мудрецъ Буйновидовъ, хотя его приговоры весьма строги и постоянно неудобоисполнимы. "Петръ Иванычъ" -- вѣщаетъ президентъ въ самыя жаркія минуты прѣнія -- "напрасно ты силишься защищать своихъ бездѣльниковъ! Вся ваша акціонерная компанія должна быть разрушена, домъ ея созженъ, а мѣсто, гдѣ стоялъ домъ, посыпано солью!" -- "Василій Игнатьевичъ! твоего друга, падкаго на литературный скандалъ, я совѣтую осмолить густо, облѣпить паклею, осмолить еще разъ и употреблять для освѣщенія петербургскихъ улицъ, въ примѣръ всѣмъ презрѣннымъ сплетникамъ!" -- "Кто принимаетъ у себя откупщика и еще подаетъ ему руку, а кольни паче занимаетъ у него деньги, тотъ заслуживаетъ быть обращеннымъ въ ледяную статую и обливаемъ сивухой на крещенскомъ морозѣ!" Таковъ нашъ президентъ, идеалъ простодушной честности, образецъ увеселительнаго рыцарства, величественный представитель малаго числа людей, прошедшихъ жизненное поприще безъ пятнышка грязи на своихъ калошахъ! Есть у насъ въ аббатствѣ и другія чудеса, съ которыми мы обживемся въ свое время, а если читатель будетъ вести себя хорошо (то-есть нещадно хвалить "Замѣтки" Ивана Александрыча, какъ напримѣръ, барды съ позлащенными арфами хвалили "Отечественныя Запибки"), я берусь и читателя предложить въ члены нашего клуба. Одно только можетъ быть покажется ему не совсѣмъ удобнымъ: по первоначальному плану, и по увѣренію экономистовъ, друзей ассосіаціи, устройство нашего дружественнаго аббатства съ общимъ столомъ, общей прислугой, общей библіотекой, общимъ освѣщеніемъ,-- имѣло принести безмѣрную экономію для каждаго изъ участниковъ. Однако вышло совершенно противное, и теорія совершенно соврала,-- какъ оно всегда бываетъ на свѣтѣ. Въ общей сложности, каждый членъ аббатства проживаетъ чуть ли не вдвое противъ того, что проживалъ, протекая жизненное поприще въ одиночку. Въ прошломъ мѣсяцѣ одного рейнвейну вышло на триста тридцать два рубля и шесть копѣекъ съ третью (не понимаю, откуда тутъ могли взяться шесть копѣекъ съ третью!) На свѣжую икру истрачено въ два мѣсяца сто дватцать рублей съ полтиною! Видно уже таковъ русскій человѣкъ во всѣхъ ассосіаціяхъ!
P. S. Извѣщаю гг. иностранныхъ журналистовъ и издателей, что право на переводъ моихъ "Новыхъ Замѣтокъ" уже продано первымъ книгопродавцамъ Лондона, Парижа, Берлина и Нью-Іорка, а потому я прошу ихъ не перепечатывать изъ моего новаго творенія никакихъ отрывковъ, и собственности моей не жилить. Dixi.
II.
Трагическія приключенія Петербургскаго Туриста по сношеніямъ съ одной акціонерной компаніею.
Многимъ изъ моихъ достопочтенныхъ читателей, безъ всякого сомнѣнія, извѣстно, что Иванъ Ч--р--н--к--н--ж--н--к--въ человѣкъ въ высшей степени отсталый, ретроградный, мало вѣрующій въ прогрессъ и забавляющійся тѣмъ, чтобъ иногда становится въ разрѣзъ стремленіямъ общества. Это уже заявлено міру во многихъ періодическихъ изданіяхъ, и, хотя, можетъ быть, прискорбно, но, къ сожалѣнію, совершенно справедливо. Въ особенности же относительно акціонерныхъ компаній, нижеподписавшійся хуже всякаго скиѳа!-- самъ покойный статскій совѣтникъ Ѳаддей Булгаринъ, въ сравненіи съ нимъ -- передовая личность. Когда весь мыслящій Петербургъ забиралъ акціи желѣзныхъ дорогъ устьсысольско-барнаульской линіи, Петербургскій Туристъ только застегнулся до подбородка и, ощупывая правою рукой свои деньги въ боковомъ карманѣ, объявилъ, что никакихъ акцій брать не намѣренъ. Когда сформировались капиталы для устроенія пароходства по рѣкѣ Клоновкѣ и Ледовитому океану, много жосткихъ словъ выдержалъ я за мою скаредность, за мой скептицизмъ, доходившій до безнравственности, но все-таки съ деньгами не разстался и не взялъ ни одного пая, хотя билеты, выдаваемые акціонерамъ въ замѣнъ ихъ денегъ, были превосходно литографированы, даже украшены изображеніемъ баржъ, пароходовъ, барокъ, весело стремящихся по какой-то водной поверхности. Настала еще пора новыхъ изобрѣтеній: отыскались благодѣтели, соединившіе свою изобрѣтательность и большія денежныя средства для полезной цѣли "снабженія козьимъ молокомъ жителей Петербурга". Козье молоко, какъ извѣстно, укрѣпляетъ грудные органы, просвѣщенный городъ не можетъ существовать безъ козьяго молока, доступнаго по цѣнѣ и доставляемаго въ каждый домъ посредствомъ особенныхъ механическихъ аппаратовъ -- все это было очень справедливо, соображено съ безукоризненной точностью, дѣлало честь уму и сердцу учредителей,-- но я все-таки не раскрылъ шкатулки, не заложилъ ни одного изъ своихъ домовъ въ Петербургѣ и не далъ сердобольной компаніи ни одного мараведиса! Мало того, читатель,-- я съ тобою привыкъ быть откровеннымъ и потому скажу тебѣ нѣчто, еще ужаснѣйшее. Представь себѣ... но признаваться ли? ты, пожалуй, назовешь меня отсталымъ аспидомъ, неблагонамѣреннымъ жидоморомъ?... Такъ и быть -- признаюсь, ничего не утаивая. Я боюсь проходить мимо домовъ, на которыхъ красуются надписи: " Правленіе такой-то и такой-то компаніи -- Общество Сатурна, пожирающаго своихъ дѣтей -- Контора акціонернаго общества мыльныхъ пузырей и косметическихъ предметовъ! Въ дѣтствѣ я боялся проходить мимо цирульныхъ лавокъ: мое нѣжное сердце содрогалось при видѣ барыни (на вывѣскѣ), у которой изъ руки кровь бьетъ фонтаномъ и мрачнаго фраконосца около нея, съ тарелкою, полною крови. Но боязнь цирульныхъ вывѣсокъ была пустою боязнью, въ сравненіе съ моими теперешними страхами въ тотъ часъ, когда мнѣ приходится проходить мимо домовъ, занятыхъ разными правленіями акціонерныхъ компаній. Мнѣ такъ и кажется, что изъ за стеклянныхъ дверей подъѣзда мигомъ выпрыгнутъ два меркурія съ серебряными трезубцами, проткнутъ сими трезубцами мою шубу и вовлекутъ меня самого въ парадныя сѣни, какъ нѣкую рыбу, попавшуюся на удочку. Въ сѣняхъ другіе изверги совлекутъ съ меня верхнюю одежду, фуражку и введутъ въ раззолоченную залу, наполненную важнѣйшими особами, учредителями и покровителями компаніи. При одномъ взглядѣ на нихъ и ихъ грозныя сѣдины, меня начинаетъ колотить подобострастная лихорадка. "А! ты здѣсь, гнусный скаредъ!" говоритъ, обращаясь ко мнѣ, самый грозный изъ учредителей: "ты здѣсь, скряга, аспидъ, порицающій наши компаніи на общую пользу! Сейчасъ же бери пятьсотъ акцій или тебѣ немедленно отрубятъ голову, повѣстивши о томъ всю Европу чрезъ акціонерныя хроники журналовъ!..." Но зачѣмъ продолжать исторію моихъ фантазій? даже ночью, когда приснится подобный сонъ, только плюнешь и поскорѣй укутаешься въ одѣяло. А между тѣмъ, повѣрить ли мой читатель, и я когда-то имѣлъ дѣла съ акціонерной компаніею, и я былъ въ Аркадіи, и мнѣ, въ свое время, было объявлено, что на мой рубль могу получить я около двухъ копѣекъ серебромъ, при ликвидаціи дѣлъ, которая когда-то еще будетъ. Можетъ быть ликвидація и была, только и до сей поры жду я моихъ двухъ копѣекъ. Получилъ я какую-то бумажку, звавшую меня на послѣднее собраніе огорченныхъ акціонеровъ, чуть ли не въ Тентелевой деревнѣ, въ морозъ трескучій. Пожалѣлъ лошадей и не поѣхалъ, троечныхъ же саней нанять не рѣшался, боясь, что конечный выводъ изъ всего предпріятія не уплатитъ расходовъ на извощика... Но къ чему служитъ забѣгать впередъ, лучше ужь разсказать все дѣло съ достодолжной осмотрительностью.
Лѣтъ семь или восемь тому назадъ, умеръ въ Петербургѣ мой школьный товарищъ и родственникъ Оловянниковъ. Наперекоръ обычаю человѣковъ, обыкновенно умирающихъ съ кислѣйшею миною, этотъ достойный жрецъ чернокнижія былъ веселъ въ самой болѣзни и отпускалъ пренеистовыя остроты въ самый день смерти. Его духовное завѣщаніе (а Оловянниковъ былъ богатъ) оказалось испещреннымъ преуморительными условіями: мнѣ онъ завѣщалъ всѣ свои статуэтки, бронзы о картины игриваго содержанія, да еще на двадцать тысячъ акцій, прося меня (это было прописано въ бумагѣ), если акціи лопнутъ, то насолить какъ слѣдуетъ господамъ директорамъ и особенно правителю дѣлъ компаніи. Къ деньгамъ я не жаденъ, отъ того акціи (я уже тогда не вѣрилъ акціямъ) занимали меня лишь какъ проявленіе послѣдней воли добраго и дорогого человѣка. Я развернулъ пачку -- всѣ акціи были одинаковы, ихъ выдала какая-то вновь учрежденная компанія заготовленія конфектъ и кондитерскихъ припасовъ. "Ничего тутъ не понимаю", сказалъ я, и хотѣлъ бросить пачку въ ящикъ стола, когда въ комнату мою вошолъ человѣкъ грубаго нрава, но большихъ финансовыхъ и коммерческихъ способностей, то есть Андрей Кондратьевичъ Брандахлыстовъ, супругъ извѣстной нашей романистки Анны Крутильниковой. "Кстати пришолъ ты, дружище, сказалъ я ему: -- вотъ погляди-ка на эти акціи, какого чорта надо съ ними дѣлать и стоитъ ли?..." Андрей Кондратьевичъ поглядѣлъ, кивнулъ головою, лицо его стало еще суровѣе. "Ну, другъ любезный, не могу я тебя поздравить. Вся компанія пошла криво съ самого начала. Основатели... (тутъ послѣдовало крѣпкое слово); правитель Биндеръ... (слово еще крѣпчайшее). Короче сказать, ничего ты тутъ не выиграешь, а продать акцій нельзя, ибо ихъ никто не купитъ!