Подъ вечеръ осени ненастный
Въ пустынныхъ дѣва шла мѣстахъ...
Вслѣдъ за тѣмъ другой голосъ, очаровательный и трогательный, пропѣлъ съ раздирающею душу интонаціей:
Возьми въ ручки пистолетикъ
Прострѣли ты грудь мою,
Я и тѣмъ буду довольна:
Прекратишь ты жисть мою!..
Посреди всѣхъ этихъ ужасовъ, вдругъ раздался голосъ хозяйки, кричавшей -- "мнѣ страшно, я не могу этого выносить болѣе! огня, огня, ради Бога!"
Не зная самъ что дѣлаю, я поднялъ руки вверхъ и ухватился за снурокъ колокольчика. Должно быть трезвонъ, мною поднятый былъ ужасенъ, ибо почти въ ту же минуту два гайдука изъ прислуги вбѣжали въ гостиную съ парою канделябровъ, свѣчей по десяти въ каждомъ. При первомъ мерцаніи огня, въ гостиной водворилась мертвая тишина. Свѣчи озарили комнату и всѣхъ насъ -- все было какъ прежде, одни лица наши поражали смертной блѣдностью. Господинъ Юмъ, по прежнему, сидѣлъ на старомъ своемъ мѣстѣ, только сапоги его были сняты и поставлены на круглый столъ, уже успѣвшій вернуться на старое мѣсто. Изъ одного сапога выросталъ кустъ прелестныхъ бѣлыхъ камелій, изъ другого гордо воздымался огромный ананасъ, достигнувшій полной зрѣлости...
Увидѣвши это послѣднее чудо, мы всѣ тутъ же упали въ обморокъ. Шотландскій чародѣй постоялъ нѣсколько времени, глядя то на свои сапоги, то на насъ, постоялъ, о чемъ-то подумалъ и вслѣдъ за тѣмъ тоже упалъ въ обморокъ. Такъ мы всѣ лежали долго, а что было съ нами потомъ, и какъ мы очнулись, того ужь я не упомню.