VI.
Поѣздка съ благосклоннымъ читателемъ въ клубъ друзей Ивана Александровича, на клубные толки о клубахъ вообще, и о томъ, почему они не удаются въ Россіи.
Однако я чувствую, что отчасти неправъ передъ моимъ читателемъ, такъ ко мнѣ благосклоннымъ. За медіумами, говорящими столами, акціонерными компаніями и дѣвицами, умирающими съ голода въ разныхъ учебныхъ заведеніяхъ, я совсѣмъ было позабылъ мое обѣщаніе, ему данное еще въ первомъ нумерѣ "Вѣка". Если читатель будетъ вести себя удовлетворительно, то есть нещадно хвалить Ивана Александровича, сказалъ я во вступительномъ моемъ привѣтствіи, то я и читателя свожу въ нашъ клубъ, и даже предложу его въ члены. Про это-то обѣщаніе я и позабылъ совершенно, а между тѣмъ читатель велъ себя превосходно, это доказывается полусотней полученныхъ мною писемъ, изъ коихъ лишь одно оказывается браннымъ (людей, сомнѣвающихся въ столописаніи и духовидѣніи, такъ заключаетъ его анонимный составитель, я неукоснительно отношу или къ разряду дерзкихъ безумцевъ, или къ породѣ грубыхъ мошенниковъ). Всякій согласится, что одно бранное посланіе на пятьдесятъ нѣжныхъ есть своего рода удовольствіе: это маленькая горечь въ напиткѣ, который безъ нея былъ бы приторенъ,-- это зернушко перца на сладкую жизнь, про которое вдохновенный Мицкевичъ упоминаетъ въ первой сценѣ своей знаменитой поэмы. И такъ, я считаю первою своей обязанностью удовлетворить обязательнаго читателя. Если онъ не имѣетъ никакихъ рандеву съ какой-нибудь черноглазой плутовкою, и свободенъ на сегодняшней вечеръ, то я приглашаю его обвязать шею теплымъ шарфомъ, надѣть шубу въ рукава и довершить этотъ путевой нарядъ мѣховою шапкою, изъ соболя или кота, смотря но состоянію. Ѣхать намъ придется довольно далеко, на саняхъ, тройкою. Сумерки сгустились надъ землею, на башнѣ Думы пробило семь часовъ; мѣсяцъ, задравши кверху свои рожки, уже выплылъ на небо прямо съ нашей правой стороны. Сядемъ и поѣдемъ къ ...скимъ тріумфальнымъ воротамъ: неподалеку отъ воротъ этихъ, около заставы, въ глуши запущенныхъ, обнаженныхъ садовъ высится зданіе, избранное друзьями Ч--р--н--к--н--ж--к--ва для своихъ вечернихъ сборищъ подъ предсѣдательствомъ пустынника и мудреца Буйновидова.
Лошади летятъ стрѣлою, погромыхивая бубенчиками и мѣдными балаболками на сбруѣ, проходящіе сторонятся отъ насъ, говоря другъ другу: "должно быть пьяные нѣмцы гуляютъ!" вотъ уже прервалась однообразная линія домовъ справа и слѣва, по сторонамъ замелькали садики, занесенные снѣгомъ, небольшіе коттеджи деревенской формы, фабрики съ пятью рядами освѣщенныхъ оконъ и съ неизмѣримо длинной трубою, глупо рисующеюся въ лунномъ свѣтѣ. Стали попадаться и снѣговыя полянки, бѣлая, матовая пелена которыхъ такъ мила для зрѣнія, пустыри, обнесенные заборами, мимо которыхъ очень весело стремиться на пикникъ съ веселыми товарищами, но довольно страшно пробираться одному, пѣшкомъ, безъ надежнаго прикрытія. Вотъ и цѣлая аллея старыхъ деревьевъ, на голыхъ ея вѣтвяхъ рисуются вороньи гнѣзда, мѣсяцъ просвѣчиваетъ сквозь сѣтку сучьевъ, сквозь нея же искрятся и мелькаютъ звѣздочки. Хорошо ѣхать на тройкѣ мимо послѣднихъ зданій вонючаго города въ поле, въ Мадагаскаръ, на какую-нибудь колонистскую виллу, гдѣ уже гремитъ музыка и заплетается контрдансъ, съ кавалерами, ударяющими себя по лядвѣямъ, и съ другими неслыханными хореграфическими украшеніями! Но еще лучше нестись, на тройкѣ же, въ мирный пріютъ людей одинаковыхъ съ нами по возрасту, воспитанію, понятіямъ, причудамъ, шалостямъ и потребностямъ! Вотъ за аллеей еще аллея, старый садъ, старое строеніе съ мелькающими огоньками -- путь нашъ оконченъ. Лошади быстро свернули вправо, побѣжали по узкой дорожкѣ, не безъ порядочныхъ ухабовъ, садъ раздвинулся, зданіе клуба передъ нами, мѣсяцъ стоитъ надъ шпицомъ его бельведера, какъ точка надъ буквою і (зри французскаго поэта Альфреда де Мюссе, отличающагося причудливыми сравненіями). Поторопись же, при свѣтѣ луны, сей подруги меланхолическихъ импровизаторовъ и городскихъ стражей, оглядѣть наружность дома, мой дорогой читатель. Зданіе стоитъ твоего вниманія. Его строилъ, еще при Екатеринѣ, любимѣйшій изъ учениковъ графа Растрелли, строилъ въ ту нору, когда заброшенная ...ская дорога была для петербургской знати любимымъ краемъ,-- тѣмъ, что теперь, напримѣръ, Каменный Островъ. Еще надъ дверями цѣлъ гербъ князя Толумбасова, перваго владѣтеля зданія, нынѣ принадлежащаго нашему другу Андрею Кондратьичу Брандахлыстову. Князь Толумбасовъ недолго жилъ въ своемъ подгородномъ палаццо, только одинъ балъ и былъ въ немъ заданъ, на горе и посрамленіе владѣльцу. Князь Толумбасовъ, екатерининскій вельможа, должно быть былъ глуповатъ, да еще черезчуръ любочестивъ въ придачу. Выстроивъ себѣ домъ, онъ вздумалъ изумить Петербургъ первымъ въ немъ баломъ, пригласивъ на новоселье князя Потемкина-Таврическаго, а другихъ гостей созвалъ по довольно оригинальному способу. Лицъ, не имѣвшихъ звѣзды, русской или иностранной, амфитріонъ подвергнулъ строгому остракизму -- ему хотѣлось, чтобъ гости его изображали собой живое представленіе разныхъ созвѣздій, русскихъ и иноземныхъ, безъ матеріяла для созвѣздій -- никто не имѣлъ на балъ доступа. Зрѣлище сановниковъ, украшенныхъ звѣздами. было точно великолѣпное -- только балъ не удался: за неимѣніемъ молодежи, танцовать было нѣкому. Князь Потемкинъ пріѣхалъ не въ духѣ, полюбовался зрѣлищемъ минутъ пять, а потомъ сказалъ хозяину во всеуслышаніе: "дуракъ ты, любезный князь -- и фантазія у тебя всегда дурацкая!" -- а за тѣмъ сѣлъ въ сани и уѣхалъ. Блистательный князь Толумбасовъ не перенесъ оскорбленія. На другой же день разстался онъ съ неблагодарной столицей, кинулъ якорь въ одномъ изъ своихъ имѣній, выстроилъ себѣ домъ въ дремучемъ лѣсу и провелъ тамъ остатокъ жизни, посреди дворовыхъ танцовщицъ и пѣвцовъ изъ крѣпостного сословія. Загородная вилла, строенная съ такимъ тщаніемъ, долго стояла пустая, затѣмъ какой-то иностранный банкиръ тридцать лѣтъ сряду нанималъ ее вмѣсто дачи, потомъ она продавалась нѣсколько разъ съ публичнаго торга и иначе, пришла въ полное запустѣніе и наконецъ попала въ собственность Андрея Брандахлыстова, за долги котораго-то изъ владѣльцевъ. Нашъ пріятель имѣлъ намѣреніе обратить ее въ сахарный заводъ и пріѣхалъ было дать послѣднія инструкціи на счотъ ломки дома, когда ему бросились въ глаза красивыя его пропорціи и нѣсколько колоннъ, очень удачно сгруппированныхъ. Ему стало жаль дома, ознаменованнаго баломъ, такъ бѣдственнымъ для князя Толумбасова, и такъ какъ Андрей Кондратьевичъ въ это время (на горе себѣ!) вступалъ въ бракъ съ нашей знаменитой романисткой Анной Крутильниковой, то онъ и рѣшился провести свой медовой мѣсяцъ въ роскошномъ зданіи, убранномъ и отдѣланномъ заново. Медовой мѣсяцъ, какъ знаетъ вся наша компанія и весь финансовый міръ, кончился чуть не рукопашнымъ боемъ и небывалой въ лѣтописяхъ исторіи семейной катастрофою. Въ одинъ и тотъ же день, въ одинъ и тотъ же часъ (помнится въ глухую декабрскую полночь) жена потаенно бѣжала отъ мужа, а мужъ столь же потаенно бѣжалъ отъ своей сожительницы. Анна Егоровна бросила всѣ свои вещи, даже гардеробъ и увезла съ собой лишь рукопись романа "Кинжалъ и Независимость женщины" (нашла что увозить!). Брандахлыстовъ же оставилъ. въ домѣ всѣ деньги, всѣ бумаги и взялъ лишь походную флягу съ ромомъ. Цѣлый годъ мужъ и жена трепетали -- она на Лаго-ди-Комо въ домикѣ какого-то сладкогласнаго тенора,-- онъ въ Нижнемъ-Новгородѣ, посреди какой-то слободы (я забылъ ея названіе), слободы, какъ говорятъ, не отличавшейся безукоризненностью нравовъ. "Вотъ сейчасъ онъ меня сыщетъ и побьетъ непремѣнно", думала женщина-писательница; "вотъ сію минуту она ко мнѣ ворвется и вцѣпится въ волосы!" помышлялъ супруъ преславной романистки. Я первый положилъ предѣлъ этому волненію и разъяснилъ взаимныя отношенія супруговъ; вспоминаю о томъ не безъ удовольствія. Благодаря моему завѣренію, Анна Егоровна вернулась въ Россію, и устроилась въ Москвѣ -- довершать свою литературную карьеру, а Андрей Кондратьевичъ снова прибылъ въ Петербургъ и началъ проводить лѣто въ томъ домѣ, изъ котораго, за годъ назадъ, бѣжалъ съ трепетомъ, подобно безсмертному трусу Горацію, "творя обѣты и молитвы!"
И такъ, нашъ добрый Андрей Кондратьевичъ сталъ, на лѣтнее время, проживать въ своемъ загородномъ домѣ, забирая къ себѣ на жительство то того, то другого изъ пріятелей, особенно промотавшихся и нуждавшихся въ хорошей дачѣ. Прошлое лѣто такихъ сожителей у него собралось пять или шесть: голякъ Антоновичъ, художникъ Миша Оленинскій, глубокомысленный Пайковъ, кончавшій свое многотомное изслѣдованіе "О древнемъ Ярилѣ", Копернаумовъ, обличительный поэтъ, соскучившій одинокою жизнью. Съ наступленіемъ осени, эти дорогіе гости пришли къ хозяину и сказали ему такую рѣчь: "намъ здѣсь хорошо и весело, по нашимъ пустымъ и безотраднымъ квартирамъ мы разъѣзжаться не желаемъ,-- а потому возьми съ насъ сумму, потребную на содержаніе наше и дозволь намъ кинуть вѣчный якорь на твоей дачѣ".-- На это Брандахлыстовъ отозвался слѣдующими словами: "живите, друзья мои, сколько хотите, а денегъ брать съ васъ мнѣ не приходится. Говорятъ, что въ остзейскомъ краѣ отцы иногда представляютъ своимъ взрослымъ сыновьямъ счотм за ихъ угощеніе -- оно можетъ быть такъ тамъ и надо, только я такихъ сдѣлокъ не понимаю!" Поднялся споръ и одинъ Богъ знаетъ до чего бы онъ могъ дойти съ такимъ вспыльчивымъ народомъ, какъ Копернаумовъ и самъ Андрей Кондратьичъ, но по счастію въ него вмѣшался остроумецъ Лызгачовъ, человѣкъ подобный Одиссею по своей изобрѣтательности. Онъ подалъ первую мысль о клубѣ и дѣятельно приступилъ къ его основанію. Онъ предложилъ Буйновидова въ президенты, подобралъ до двадцати безукоризненныхъ членовъ, устроилъ хозяйственную часть, и ему то, болѣе чѣмъ кому либо, читатель обязанъ за нашу настоящую поѣздку.
Однако мы заболтались, едва добравшись до порога зданія. Обрати вниманіе, читатель, на эти тускло-освѣщенныя, звонкія, парадныя сѣни съ колоннами. Дѣды наши умѣли строиться -- даже небольшимъ строеніямъ они умѣли придавать какой-то пиршественный просторъ и тотъ parfum seigneural, тайна коего чуть ли не на вѣки утрачена въ архитектурѣ. Вотъ первая пріемная зала -- какъ хорошо сохранилась живопись на плафонѣ, какъ оригинальны ея старыя печи изъ голубыхъ изразцовъ! Вотъ ряды фамильныхъ толумбасовскихъ портретовъ -- всѣ мужчины плюгавы и глуповаты на видъ, но какія бѣлыя, полненькія, улыбающіяся женщины подъ пудрою! Вотъ наша клубная библіотека, составившаяся очень просто -- каждый членъ прислалъ все, что у него находилось на лицо и не было нужно для справокъ, журналы, кромѣ иностранныхъ, почти всѣ даровые. Кинь свой бѣглый взглядъ на этотъ длинный и какъ бы потаенный корридоръ, идущій отъ угла столовой залы -- по всему корридору двери направо и налѣво, и кельи, словно въ аббатствѣ. Этотъ корридоръ съ кельями -- гордость и радость предсѣдателя Буйновидова. Послѣ клубнаго обѣда, всегда почти страшно сытнаго, лица, ощущающія сладкое отягощеніе въ ногахъ и вообще милую дремоту, незамѣтно ускользаютъ въ корридоръ, входятъ въ одну изъ келій по указанію заботливаго стража, къ нимъ приставленнаго, и, защолкнувъ задвижку, повергаются, кто на постель, кто на диванъ, кто на спокойное качающееся кресло. Сладко и крѣпко спится въ этихъ маленькихъ уединенныхъ покояхъ! Иной спитъ совершенно какъ ночью, подъ одѣяломъ и даже въ ночной сорочкѣ, другой укрывается тулупомъ, третій бодрится и только дремлетъ, по временамъ всхрапывая и тревожно пробуждаясь. Около семи часовъ (обѣдъ бываетъ между 3 и 4) гробовая тишина келій нарушается -- квасъ, клюковный морсъ, водянки, содовая вода въ изобиліи приносятся стражами. Къ семи всѣ члены и гости сходятся къ чаю, послѣ же чаю кто идетъ свирѣпствовать на бильярдѣ, кто составляетъ партію въ карты, по маленькой, съ правомъ и даже обязанностью ругательски ругать не только партнера, но и противниковъ. Когда, напримѣръ, Лызгачовъ, Великановъ, Максимъ Петровичъ и Холмогоровъ Евгенъ садятся въ вистъ по тридцати копѣекъ, столъ ихъ окружонъ зрителями и слушателями. "Ты опять просолилъ туза, несчастный!" слышится непристойно.-- "Тебѣ ли ругаться, безобразный нищій -- вторую игру у тебя нѣтъ даже валета".-- "Я тебѣ объявляю; Евгенъ, что такъ можетъ быть играютъ у твоихъ посланниковъ, а по нашему это зовется плетеніемъ лаптей!" -- "Играть бы вамъ въ цхру!" рѣзко восклицаетъ Лызгачовъ, относясь ко всѣмъ тремъ сражающимся".-- "А что такое цхра -- "Это родъ перегурдина!" -- " А что такое перегурдинъ?" -- "Это такая игра, въ которой еще до первой сдачи, пускаютъ подсвѣчниками другъ въ друга!"
Но гораздо чаще, вмѣсто картежной игры, компанія сходится въ просторной комнатѣ съ каминомъ, зажигаетъ въ немъ цѣлую гору дровъ и предается разговорамъ, анекдотамъ, воспоминаніямъ, разсказамъ о новостяхъ и всякимъ спорамъ. Такъ мы ее застаемъ и въ настоящій вечеръ, въ разгарѣ спора. Пожалуста не конфузься, читатель! ложись на кушетку поближе къ огню -- ты уже записанъ, тебя ждали и на тебя глядятъ какъ на домашняго человѣка. Сановитый мужъ у огня, ласково кивнувшій тебѣ своею величественно-простодушною головою, самъ президентъ Буйновидовъ. Вотъ тотъ старикъ съ фіолетовымъ носомъ и съ лицомъ веселаго школьника -- нашъ великій путешественникъ Антропофаговъ, недавно вернувшійся изъ Отаити. Возлѣ него, съ головой, напоминающей голову добродушной старой лошади,-- красуется Лызгачовъ, давно тебѣ извѣстный по слухамъ. Изящный и красивый юноша, съ которымъ Лызгачовъ теперь споритъ не безъ азарта, наша художественная знаменитость -- Миша Оленинскій, о которомъ года черезъ два будетъ говорить не одинъ Петербургъ, а, можетъ быть, вся артистическая Европа. Предметъ спора -- блистательный вечеръ съ танцами и арлекинадой, данный русскими художниками въ залахъ академіи, въ одну изъ послѣднихъ пятницъ. Само собою разумѣется, сказанный вечеръ, всѣмъ намъ очень понравившійся, одинъ предлогъ,-- самый же предметъ спора находится гораздо глубже.
-- Да, да, да, я стою на своемъ, Миша, такъ выражается Лызгачовъ:-- вашъ вечеръ удался, все на немъ было превосходно, но вотъ мой дружескій совѣтъ (если онъ на что-нибудь годится), не возобновляйте такихъ вечеровъ часто. Страшитесь, какъ огня, войти въ моду -- для всякаго артистическаго круга войти въ моду -- великое бѣдствіе. Я совершенно знаю, что русское художество не въ состояніи жить безъ меценатовъ, какъ живетъ русская литература, я знаю, что меценатовъ даетъ мода, я убѣжденъ, что нашъ артистъ, къ несчастію, можетъ написать десять чудныхъ картинъ и умереть съ голоду безъ частнаго покровительства. Но, ради Бога, если нужны уступки меценатамъ, дѣлайте ихъ какъ можно менѣе, ne leur donnez que le strict necessaire! Вашъ вечеръ очень хорошъ,-- но гораздо лучше и полезнѣе его ваши маленькія дружескія собранія за работой, ваши бесѣды о дѣлѣ, въ которыя никогда не вмѣшается человѣкъ праздный и посторонній. Только войдите въ моду, только заставьте заговорить о себѣ высшее общество, и конецъ вашимъ вечерамъ, и на мѣсто тѣснаго круга товарищей вы найдете вокругъ себя лишь одно праздное, болтливое, хотя, можетъ быть, и вполнѣ расположонное къ вамъ многолюдство!
-- То есть по твоему, перебиваетъ Лызгачова великосвѣтскій Ѳеофилъ Моторыгинъ: -- во многолюдствѣ нѣтъ добра, и всякій кругъ талантливыхъ людей обязанъ сидѣть и киснуть въ четырехъ стѣнахъ, безъ общенія съ жизнію?
-- Вовсе нѣтъ, мой драгоцѣнный ингерманландскій Бруммель, жизнь жизнью, а дружескій кругъ дружескимъ кругомъ. Вѣртись гдѣ угодно, торчи себѣ, по временамъ, хоть въ Баденъ-Баденѣ, но всегда имѣй пріютъ въ тѣсномъ кругѣ людей близкихъ, гдѣ многолюдству мѣста быть не можетъ.