Но Владиславъ сошелся съ Фонъ-Тальгофомъ, что-то невыразимо-пріятное тянуло его къ этому смирному, недаровитому и отчасти безтолковому человѣку. Онъ перевезъ его къ себѣ, потому что Тальгофъ жилъ гдѣ-то въ подвалѣ. Въ свободные мѣсяцы послѣ курса, оба друга ушли пѣшкомъ въ Швейцарію. Когда нашему пріятелю пришлось поселиться въ Россіи, Осипь Карлычъ Фонъ-Тальгофъ безпрекословно послѣдовалъ за Мережинымъ. Что бы обезпечить своего товарища, Владиславъ поручилъ ему управлять своими имѣніями, Тальгофъ согласился. Дѣлъ по управленію ему никакихъ не было, деревнями правили выборные старосты -- Осипъ Карлычъ тѣмъ не обижался. Наши друзья переписывались, скучали другъ безъ друга, и очень часто Тальгофъ не зная что дѣлать въ деревнѣ, пріѣзжалъ въ Петербургъ, конечно въ домъ Владислава Сергѣича.
Повидимому, во всей этой исторіи Владиславъ былъ господиномъ и повелителемъ, благодѣтельнымъ покровителемъ добраго, но ни на что не пригоднаго человѣка. На дѣлѣ же выходило противное. Есть какая-то химическая связь между людьми, та связь, отъ недостатка которой двѣ одинакія натуры, будто созданныя на сближеніе, не даютъ ничего одна другой, тогда какъ рядомъ съ ними самая благотворная дружба соединяетъ сильнаго съ слабымъ, мыслителя съ весельчакомъ, практическаго человѣка съ идеалистомъ. Подобнаго рода связь была между мальчикомъ Владиславомъ и сорокалѣтнимъ искателемъ мудрости, надъ которымъ даже германская молодежь не разъ подсмѣивалась и забавлялась Золотыя качества лифляндца Тальгофа, скрытые для самыхъ опытныхъ и снисходительныхъ глазъ, съ перваго раза были поняты вѣтренымъ русскимъ юношей, до тѣхъ поръ болѣе готовымъ посмѣяться надъ ближними, нежели вглядываться въ нихъ снисходительно-зоркимъ взглядомъ. Тальгофъ былъ романтикомъ до послѣдней степени -- реальное развитіе новой науки сбивало его съ толку, вотъ почему ученые труды его были безплодны, а посреди Германіи новыхъ временъ, онъ чувствовалъ себя слабымъ и потеряннымъ. Для чего онъ скитался за границей, почему онъ по годамъ поселялся въ университетскихъ городахъ, никто не зналъ, и самъ онъ не зналъ хорошенько,-- но Владиславъ зналъ лучше всякаго. Мережинъ зналъ, что безъ слушанія просвѣщеннаго слова, безъ созерцанія людей великой учености, безъ общества людей благихъ и мыслящихъ, жизнь для Тальгофа не имѣла никакого значенія. Старый чудакъ былъ чтителемъ всего славнаго и выдающагося впередъ изъ ряда житейскихъ явленій, ко всему мудрому и великому прилѣплялось его простое, поэтическое сердце, и Мережинъ зналъ это, и не смѣялся, когда Тальгофъ, при насмѣшливыхъ взглядахъ студентовъ, подавалъ теплый сюртукъ такому-то профессору, и важно относилъ въ квартиру знаменитаго мужа зонтикъ, забытый имъ у швейцара. Разъ оцѣнить чудака Фонъ-Тальгофа значило признать его превосходство надъ собою, потому что эта чистая, любящая душа, не загрязненная ни одною постыдною слабостью, прошедшая жизненный путь безъ малѣйшей уступки пороку или себялюбію, возвышенностью своею не могла не поразить всякаго, кому лишь было дано разглядѣть ее подъ ея тусклой и шероховатою оболочкою.
Неизмѣримый запасъ добра былъ принесенъ Владиславу черезъ сближеніе его съ Тальгофомъ, но никогда еще это сближеніе не давало юношъ болѣе благихъ плодовъ, какъ по возвращеніи нашихъ двухъ друзей въ Россію. Безспорно, молодой Мережинъ, имѣя двадцать лѣтъ отъ роду, могъ назваться блистательнымъ молодымъ человѣкомъ, но мы всѣ знаемъ, какъ кончаютъ всѣ блистательные юноши, обезпеченные богатствомъ отъ житейской борьбы, отдѣленные отъ родныхъ интересовъ чужеземнымъ воспитаніемъ, да еще и надѣленные большимъ запасомъ самонадѣянности. Свѣтскія удачи опошли ли бы Владислава въ самое короткое время, неудачи могли раздражить его на первыхъ порахъ и окончательно склонить къ праздной жизни, потому что въ натурѣ юноши не было стойкости, а самъ онъ не имѣлъ еще ни здраво-поэтическаго, ни здраво-практическаго взгляда на задачу жизни. Можно сказать утвердительно, что безъ Тальгофа Владиславъ не могъ быть ничѣмъ, кромѣ увеселительнаго члена столичныхъ гостиныхъ -- жизненная пошлость охватила бы его со всѣхъ сторонъ и охватила бы тѣмъ скорѣе, что Мережинъ ѣхалъ въ Петербургъ съ предубѣжденіемъ, съ ребяческою вѣрою въ то, что ему тамъ нечего дѣлать, что его рѣдкихъ достоинствъ тамъ никто не пойметъ и не оцѣнитъ.
Не убѣжденіями и не рядомъ глубокихъ афоризмовъ Тальгофъ имѣлъ вліяніе на душу Владислава; нашъ чудакъ отъ всей души считалъ своего молодаго друга великимъ человѣкомъ и "существомъ, отмѣченнымъ перстомъ Божіимъ". Но два или три неважныхъ примѣра покажутъ всего лучше, какъ совершался процессъ вліянія, о которомъ оба пріятеля и не подозрѣвали. Всѣ знаютъ, какъ утомительна и некрасива дорога отъ прусской границы до Петербурга. Владиславъ, совершая этотъ путь, рѣшительно умиралъ отъ грусти. Сердцу его ровно ничего не говорила русская природа, при видѣ широкихъ полей и дремучаго лѣсу онъ могъ думать лишь о томъ, что его родина страшно обижена судьбою. Тальгофъ съ нимъ не спорилъ и даже внутренно не осуждалъ молодаго человѣка. Но самъ онъ провелъ дѣтство въ Россіи, его поэтически одаренная душа видѣла скрытую, никѣмъ еще не разъясненную прелесть родной природы, и онъ увлекался ею, и радостно глядѣлъ на необозримый просторъ встрѣчныхъ полей, на сонныя воды широкихъ рѣкъ, на зеленовато-холодные тоны осенняго яснаго неба. Владиславъ видѣлъ, что спутникъ его, недавно безъ особеннаго восторга бродившій по берегамъ швейцарскихъ озеръ, здѣсь отчего-то испытываетъ какое-то тихое, могущественное наслажденіе. Примѣръ дѣйствуетъ яснѣе всѣхъ описаній, слово человѣка, проникнутаго сильнымъ чувствомъ, бьетъ вѣрнѣе всякаго другаго слова. Всю вторую половину переѣзда, Мережинъ совершилъ въ задумчивости; его понятливому сердцу сказалась та не сокрушимая связь мыслящаго человѣка съ родиной, о которой когда-то его покойный отецъ говорилъ ему такъ много.
Петербургская служба за старое время представляла мало радостей для молодаго человѣка, пылкаго и жаждущаго широкой дѣятельности. Положеніе Мережина; принятаго въ домъ своего главнаго начальника и вытягиваемаго впередъ всѣми средствами, положеніе завидное для всѣхъ его сверстниковъ, самому Владиславу казалось унизительнымъ и противнымъ. Никакого дѣла серьознаго онъ не имѣлъ, жажда дѣятельности пропадала напрасно, а на глазахъ его поминутно совершались несправедливости и злоупотребленія, противъ которыхъ даже и лица, надѣленныя властью, останавливались въ безотрадномъ сознаніи своего безсилія. Владиславъ, отъ вліянія ли французскихъ нравовъ на его дѣтство, отъ собственной ли своей нравственной организаціи, былъ съ дѣтства склоненъ къ временнымъ припадкамъ душевнаго унынія. Не успѣлъ онъ прослужить нѣсколько мѣсяцевъ, какъ на него нашелъ одинъ изъ такихъ припадковъ. Жизнь показалась юношѣ несноснымъ бременемъ, ему захотѣлось бросить столицу, отказаться отъ своей будущности и уѣхать навѣки куда нибудь къ Средиземному морю, гдѣ безъ сомнѣнія, черезъ полгода напала бы на него тоска еще болѣе сильная. Къ счастію, чудакъ Тальгофъ находился тогда при Владиславѣ. Онъ не возмутился противъ плановъ своего молодаго пріятеля, не прочелъ ему никакихъ наставленій, но, увлекшись собственными воспоминаніями, разсказалъ нѣсколько случаевъ изъ своей собственной жизни, ознаменованныхъ годами добровольнаго изгнанія и долгой жизнью между чужими людьми. Душевная тоска молодаго человѣка прошла такъ же быстро, какъ и появилась. Владиславъ понялъ, какъ мелки, какъ ничтожны его собственныя огорченія передъ испытаніями человѣка, ѣвшаго чужой хлѣбъ со слезами, и просиживавшаго горькія ночи, безъ сна, на своей постели, подъ чужимъ небомъ.
Годы шли, событія жизни начинали улыбаться молодому Meрежину: въ свѣтѣ стали его уважать, на службѣ оцѣнили и берегли къ чему-то важному. При всей безплодности своего должностнаго положенія, Владиславу удалось выполнить нѣсколько полезныхъ дѣлъ, показать въ себѣ человѣка, сжившагося съ дѣйствительностью, готоваго на честный и сильный трудъ, когда въ такомъ трудѣ повстрѣчается надобность. Онъ уже не былъ новичкомъ и мальчикомъ въ петербургскихъ кругахъ, и не смотря на то, вліяніе Тальгофа не ослабѣвало на Владислава. Въ этомъ человѣкѣ для юноши таилось противоядіе отъ всѣхъ сухихъ сторонъ столичной жизни, живая память о счастливыхъ ученическихъ годахъ, полныхъ поэзіи и высокихъ мыслей. Случалось ли уму его погрузиться въ праздность, Тальгофъ былъ тутъ со своей пламенной идеологіей, со своимъ стремленіемъ къ міру умственной дѣятельности, поселялись ли въ душѣ Владислава начатки тщеславія или честолюбія, одна мысль о бѣдномъ и старомъ товарищѣ какъ бы убивала всѣ эти злые ростки въ ихъ зародышѣ. Чѣмъ тверже дѣлался Владиславъ въ нравственномъ отношеніи, тѣмъ необходимѣе становилась ему привязанность простодушнаго Тальгофа, чѣмъ зорче дѣлался онъ на распознаваніе людей, тѣмъ яснѣе видѣлъ онъ все благо, данное ему дружбой Тальгофа. И въ довершеніе всего, какъ читатель самъ можетъ догадаться, эта дружба не имѣла въ себѣ ровно ничего однообразно сухаго или разсудительно скучнаго. Въ ней было много самыхъ комическихъ сторонъ, потому что Тальгофъ, если и не могъ явиться юродивымъ, то уже конечно былъ чудакомъ оригинальныхъ свойствъ и любезной наружности. Извѣстіе о помолвкѣ Владислава Сергѣича застало Осипа Карловича въ деревнѣ, но онъ поспѣшилъ своимъ пріѣздомъ въ столицу, и какъ мы видѣли при началѣ разсказа нашего, долженъ былъ познакомиться съ Marie Озерской за обѣдомъ у ея родителя.
Послѣ всего здѣсь сказаннаго, легко догадаться, каковы были взгляды Тальгофа на жизнь, бракъ и въ особенности на женщинъ. Въ пятьдесятъ лѣтъ отъ роду, другъ Владислава былъ счастливымъ поэтическимъ юношей не только по душѣ, но отчасти и по наружности. Отъ пѣшеходныхъ ли странствованій, или отъ безмятежной молодости, Тальгофъ могъ показаться меньшимъ братомъ Мережина. Въ своей конической голубой фуражкѣ и съ своей конусообразной бородкой, онъ совершенно походилъ на одного изъ африканскихъ егерей, изображаемыхъ во французской иллюстраціи; подъ этой конно-егерской наружностью скрывался истинный Германецъ, но Германецъ временъ Шиллера. Усердно желая быть современнымъ человѣкомъ и даже питая великое сочувствіе къ таланту Жоржа-Санда (къ которому въ Парижѣ не разъ ходилъ свидѣтельствовать свое почтеніе), Осипъ Карловичъ не могъ отрѣшиться отъ идей и мечтаній своей юности. Марью Александровну Озерскую онъ воображалъ не иначе, какъ Mapгаритой Фауста, изъ которой въ послѣдствіи, обоюдными стараніями Владислава и его самого, имѣетъ выйти героическій перлъ созданія, въ родѣ Рахили Фарнгагенъ или Шарлотты Штиглицъ, безъ трагическихъ сторонъ характера. Съ мыслью о невѣстѣ Владислава, къ нему приходили воспоминанія о его собственной первой любви (поэтической и высокой любви, надо признаться), посреди древняго университетскаго города, величавыхъ средневѣковыхъ зданій и башень полускрытыхъ между столѣтними деревьями. Передъ нимъ рисовалась и крошечная дѣвственная комната давно умершей Вильгельмины, и ея постель съ бѣлыми занавѣсками, и розмаринъ на окнахъ и томикъ Новалиса подъ дѣвственною подушкою. Невинно превращая miss Mary въ Вильгельмину, и Петербургъ въ Лейпцигъ, Тальгофъ боялся, чтобъ молодые люди, въ слѣдствіе сильной любви -- не оставили навсегда свѣта. "Практическая сторона жизни" умно разсуждалъ Осипъ Карловичъ "всегда должна быть уважаема, и нѣмцы моего времени отчасти грѣшатъ, уважая ее такъ мало!" Увы! честный чудакъ, если бы онъ зналъ, какою излишней практичностію проникнуто все существо идеальной Мери, еслибъ онъ зналъ, что она никогда не читаетъ книгъ за недосугомъ, не слыхала имени Новалиса, и ложится въ свою дѣвственную постель не ранѣе третьяго часу утра, съ лихорадочнымъ волненіемъ крови, съ звуками бальной музыки въ ушахъ, съ насмѣшливыми мыслями о своемъ женихѣ энтузіастѣ!
Въ день, назначенный для обѣда у Марьи Александровны, Осипъ Карлавичъ сидѣлъ въ одной изъ комнатъ квартиры Мережина, брѣясь очень тупыми бритвами, о которыхъ уже много лѣтъ и много тысячь разъ говорилъ своему служителю. "Только что попаду въ Петербургъ, брошу навсегда эти проклятыя бритвы." Равнымъ образомъ и о волосахъ своихъ другъ Владислава выражался очень часто: "иной подумаетъ, что я ношу такіе кудри изъ причуды, а все дѣло въ томъ, что меня нѣкому стричь въ деревнѣ." A между тѣмъ кудри не стриглись и въ столицѣ, а росли свободно, придавая еще болѣе юношескій видъ фигурѣ Тальгофа.
-- Удивительное дѣло! вскричалъ Владиславъ Сергѣичъ, входя къ своему наставнику и ставя шляпу подлѣ бритвенныхъ аппаратовъ:-- тебѣ несли бриться, когда я ѣхалъ изъ дома, я вернулся, и ты все еще брѣешься.
-- Я еще не перемѣнилъ бритвъ, и жалѣю о томъ, отвѣтилъ Тальгофъ, съ самой свѣтлой улыбкой:-- жалѣю тѣмъ болѣе, что сегодня желалъ бы тщательно....