V.
Владиславъ Сергѣичъ, добравшись до подъѣзда, убѣдился въ томъ, что его экипажъ не являлся изъ дома -- кучеръ, по всей вѣроятности, не считалъ нужнымъ слишкомъ рано являться за своимъ бариномъ въ домъ его невѣсты. Погода стояла гнусная, извощиковъ, какъ всегда на англійской набережной, вовсе не было. Посмотрѣвши нѣсколько времени на свинцовое небо, изъ котораго снѣгъ валился хлопьями, нашъ женихъ отъ всего сердца пожалѣлъ о людяхъ, бросающихъ отрадную бесѣду у себя дома для путешествія по грязи въ чью нибудь чужую, наполненную чужимъ народомъ квартиру. Затѣмъ онъ вернулся въ сѣни, сбросилъ съ себя пальто и, боковымъ корридоромъ пробравшись въ кабинетъ хозяина, расположился въ немъ по праву стараго семейнаго друга. Работы, по правдѣ сказать, у молодаго человѣка на этотъ вечеръ не было, онъ не ѣхалъ на балъ потому, что съ самаго обѣда чувствовалъ на душѣ что-то мертвое, леденящее, унылое. Къ сердцу его подступалъ тотъ иногда благотворный, иногда гибельный приливъ юношескаго унынія, при которомъ вся наша жизнь кажется погибшею, всѣ наши привязанности уничтоженными. Въ жизненной войнѣ, на молодыхъ бойцовъ часто нападаетъ этотъ душевный недугъ, который бы надо назвать жизненной лихорадкою, отъ ея сходства съ пушечной лихорадкой, cannon-fever, на первыхъ сраженіяхъ.
Бросивъ недокуренную сигару, Мережинъ сѣлъ передъ каминомъ и два часа просидилъ не шевельнувшись, думая только объ одномъ предметѣ, объ одной женщинѣ. Онъ ясно сознавалъ и признавался себѣ въ томъ, что горестна и трудна становилась его любовь къ Марьѣ Александровнѣ. Съ каждымъ днемъ наши обрученные приходили въ новое нравственное столкновеніе, и съ каждымъ днемъ душевныя силы Владислава изнурялись этой борьбою. Въ двадцать пять лѣтъ отъ роду трудно вести борьбу съ чѣмъ бы то ни было, въ двадцать пять лѣтъ отъ роду юноша пылокъ, силенъ въ натискѣ, но не можетъ имѣть того спасительнаго упрямства, безъ котораго не бываетъ полной побѣды. Владиславъ чувствовалъ, что, будь онъ старѣе десятью гадами, онъ могъ бы играючи одолѣть всѣ слабости Мери, устремить на добро ея тщеславіе, искоренить ея ребяческіе предразсудки, одна мысль о которыхъ теперь волнуетъ его желчь и кипятитъ гордую кровь. Можно сознавать свое безсиліе, но откуда взять силу и опытность? Все это говорилъ себѣ женихъ, сидя передъ каминомъ и съ мрачной стороны глядя на свое поведеніе относительно Meri. Взглядъ его былъ ясенъ и даже во многомъ слишкомъ строгъ. "Развивая мои идеи передъ Марьей Александровной", думалъ молодой человѣкъ, "я дѣйствую какъ чудакъ, стрѣляющій во бабочкамъ! Всѣ мои проповѣди длинны, и хуже всего то, что она сама начала считать меня за Донъ-Кихота. Откуда мнѣ взять нужнаго познанія, кто дастъ мнѣ дѣльный совѣтъ въ моемъ дѣлѣ, и наконецъ, развѣ я не имѣю права быть самимъ собою? Если я беру Мери какова она есть, отчего же она не хочетъ брать меня съ моей молодостью и моими недостатками! Что выиграю я, переломивши мою натуру и тягостно подлаживаясь, до времени, къ тѣмъ понятіямъ, которыя меня возмущаютъ! Имѣю ли я право хитрить въ дѣлѣ всей моей жизни, и наконецъ какъ должно хитрить, какъ должно дѣйствовать для того, чтобъ перемѣнить милую мнѣ дѣвушку? Будь что будетъ,-- можетъ быть я до-сихъ-поръ дѣйствовалъ глупо, но по мѣрѣ своихъ силъ,-- прямодушно. Я не измѣню своего образа дѣйствій и шагу не ступлю съ дороги, которая кажется мнѣ прямою. Однако уже два часа -- сколько времени я сидѣлъ не шевелясь и думалъ только о ней! Любопытно звать, много ли разъ вспомнила она обо мнѣ на сегодняшнемъ балѣ?"
Оставалось подождать еще полчаса, много часъ, и Марья Александровна должна была вернуться, по обыкновенію усталая, и обыкновенно чрезвычайно соблазнительная въ своемъ измятомъ нарядѣ, но по обыкновенію исполненная сухости и насмѣшливости. Миссъ Мери въ три часа ночи послѣ бала и на все слѣдующее утро безспорно принадлежала къ существамъ зловреднымъ, и грустно было слѣдить, до какой степени разрушительно дѣйствовали на всѣ добрыя стороны ея характера какихъ нибудь четыре часа общей лести, болтовни, и можетъ быть усиленнаго физическаго движенія. Подумавъ обо всемъ этомъ, нашъ молодой пріятель вздохнулъ, наскоро свернулъ свои бумаги и письма, и снова почувствовалъ, что великая тоска хватаетъ его за горло. Онъ приказалъ подавать лошадей и торопливо сошелъ съ лѣстницы, будто боясь встрѣтиться съ возвращающимися хозяевами дома.
Весь городъ спалъ, и Владиславъ Сергѣичъ доѣхалъ до дома, не встрѣтивъ ни одного экипажа. Обыкновенно онъ любилъ эти долгіе переѣзды ночью, отъ невѣсты къ своей квартирѣ, и мысли, и полудремоту, неразлучныя съ путемъ, и сладкія ожиданія завтрашняго дня, и другіе еще болѣе сладкіе помыслы. Но въ настоящую ночь онъ не дремалъ и не могъ думать ни о чемъ хорошемъ; умъ его, столько часовъ находившійся въ лихорадочномъ и непріятномъ напряженіи, работалъ какъ-то болѣзненно, съ такимъ расположеніемъ ума лучше было не думать ни о чемъ, а прямо лечь въ постель. Но когда молодой человѣкъ подъѣхалъ къ своей лѣстницѣ, въ глаза ему бросился яркій свѣтъ, необыкновенный въ такую пору: всѣ окна его квартиры свѣтились во мракѣ. Двигающіяся тѣни людей мелькали за стеклами, даже занавѣсы не были спущены,-- признакъ чего-то необыкновеннаго. Въ передней встрѣтилъ Владиславъ двухъ своихъ старостъ, въ обычное время года являвшихся къ нему съ счетами, въ слѣдующей за тѣмъ комнатѣ стояло до десяти сѣдовласыхъ старцевъ въ крестьянской одеждѣ, которые, увидя молодаго человѣка, стали говорить всѣ разомъ, изображая на лицахъ выраженіе великаго отчаянія. Мережинъ догадался, что какая-то бѣда случилась въ его имѣніи; не привыкши къ худымъ извѣстіямъ, онъ измѣнился въ лицѣ, и непріятное чувство, подступившее къ его сердцу, еще болѣе усилилось при видѣ Осипа Карловича, кинувшагося ему на шею и сказавшаго по-нѣмецки: "Владиславъ, пришло время быть мужественнымъ, и я на тебя надѣюсь."
Нечего и упоминать о томъ, что въ самомъ Тальгофѣ мужества не имѣлось ни капли. Еслибъ Владиславъ былъ и хладнокровнѣе и старше, такое начало навѣрное отняло бы у него великую часть хладнокровія. Съ невыразимо-тягостнымъ чувствомъ выслушалъ нашъ юноша разсказъ о пожарѣ, только что истребившемъ село, ему принадлежащее, со всѣми хлѣбными запасами и постройками. Владиславъ Сергѣичъ едва удержался отъ слезъ. Онъ обратился къ крестьянамъ и хотѣлъ говорить съ ними, но совершенное незнаніе народной рѣчи и народныхъ понятій сковало его уста. Ему хотѣлось сказать ласковое слово, выразить всю свою готовность къ помощи и твердую рѣшимость поправить все дѣло, но слова его не слушались, фразы выходили все какія-то высокія и приторно ласковыя, а стыдливость, во сто разъ сильнѣйшая стыдливости всякаго мальчика на первомъ балѣ, дѣлала его рѣчь нескладною, безсвязною, просто непонятною. Это послѣднее несчастіе было послѣдней каплею въ сосудѣ дневныхъ огорченій. Не имѣя силы ни говорить, ни распоряжаться, ни думать, Мережинъ наскоро отпустилъ людей, кивнулъ головой Тальгофу и оставшись на единъ, сталъ ходить по комнатъ быстрыми шагами. Первое горе проносилось надъ его головою и кто изъ насъ не вспомнитъ почти съ отрадою о своемъ первомъ горъ, объ отчаяніи, съ какимъ оно было встрѣчено, о дѣятельности имъ возбужденной, о поэтической тоскѣ, о жаждѣ полнаго одиночества, которыя, Богъ знаетъ почему, приходятъ для насъ съ первымъ нашимъ горемъ? Владиславъ Сергѣичъ можетъ быть въ первый разъ отъ роду увидѣлъ себя въ положеніи, истинно печальномъ. Горькая тоска наполняла его душу, жизнь казалась ему тяжкою, сердце его рвалось къ пустынѣ, къ полному забвенію всей житейской невзгоды. Конечно, не извѣстіе о пожаръ такъ перевернуло его молодую натуру; мы видѣли уже, что недугъ зрѣлъ давно, и подобно обыкновенному физическому недугу, только высказался весь при первой случайности. Но какъ бы то ни было, вѣсть, сейчасъ переданная Владиславу, дала новое направленіе мыслямъ его, около нея мгновенно сгруппировались всѣ его помыслы, всѣ симптомы душевной борьбы, задолго накопившейся въ сердцѣ юноши. "Пришла пора дѣйствовать" сказалъ онъ самъ себѣ, оправившись наконецъ отъ перваго волненія. "Надо чѣмъ нибудь кончить. Бѣда, про которую мнѣ сейчасъ сказали, налагаетъ на меня новыя обязанности. Изъ-за какого права я здѣсь сижу, мучаюсь, ссорюсь съ надменной дѣвочкой, между тѣмъ какъ сотни людей нуждаются въ моей помощи, въ моемъ присутствіи? У меня часто мелькала мысль вырваться изъ Петербурга во что бы ни стало, теперь я этого хочу, жажду изо всей силы." И Владиславъ чувствовалъ, какъ отъ одного помысла про отдаленіе, про сельскую тишину, про родные лѣса, сердце его словно оживилось.
Въ это время дверь скрипнула и Осипъ Карлычъ тихонько вошелъ въ комнату. По его словамъ, надо было ему немедленно ѣхать въ имѣніе. Лошади были готовы, и онъ ждалъ своего друга только за тѣмъ, чтобъ проститься, но Владиславъ поспѣшилъ удержать добраго наставника. Хотя и Мережину бѣдствіе казалось далеко ужаснѣйшимъ, нежели оно было въ самомъ дѣлѣ, но молодой человѣкъ безъ труда понималъ, что Осипъ Карлычъ, съ его непрактическимъ умомъ, съ его способностью теряться, и на сельскую жизнь глядѣть сантиментальнымъ взглядомъ книжнаго добряка, будетъ только помѣхою тамъ, гдѣ нужны мѣры быстрыя и иногда строгія. Распросивъ пріятеля, Владиславъ убѣдился; что ему даже не пришло въ голову распорядиться помѣщеніемъ погорѣлыхъ мужиковъ по уцѣлѣвшимъ господскимъ строеніямъ. Тальгофъ вмѣсто того обдумывалъ планы новыхъ избъ и, пылая рвеніемъ немедленно приступить къ постройкамъ, предлагалъ сооружать ихъ не изъ строеваго лѣса, а изъ глины съ соломой и обыкновенной землею.
-- Побойся Бога, да кто же строитъ избы зимою? спросилъ его Владиславъ, какъ будто по вдохновенію.
Тальгофъ удивленными очами взглянулъ на мальчика, и вдругъ, восторженно разпростерши руки, разразился такими словами:
-- Владиславъ, я кладу передъ тобой оружіе. Ты молодъ, но будешь истиннно практическимъ человѣкомъ! Умъ твой схватываетъ сущность дѣла съ перваго взгляда. Приказывай, я ѣду сейчасъ и буду исполнять твои распоряженія!