-- Милый Тальгофъ, сказалъ женихъ, невольно улыбнувшись, я слишкомъ тебя люблю для того, чтобъ безъ совѣсти взваливать на тебя хлопоты. Мнѣ самому теперь нельзя сидѣть сложа руки. Я никогда не входилъ въ дѣла по имѣнію, Однако и всѣ же когда нибудь начинали, жаль только что начало мое такое тяжелое. О постройкахъ постоянныхъ теперь нечего думать, но къ самой ранней веснѣ у насъ должны быть въ готовности лѣсъ и всѣ матеріалы. Деньги надо достать теперь, и какъ имѣніе не заложено, то оставшись здѣсь, ты обработаешь все дѣло въ двѣ-три недѣли. Завтра я беру отпускъ, потомъ отсрочку, потомъ вѣроятно отставку и проживу въ Сергіевскомъ, пока не сдѣлаю всего на своихъ глазахъ.
-- A свадьба? а Марья Александровна? спросилъ Тальгофъ. Владиславъ подошелъ къ столу, написалъ на листкѣ бумаги нѣсколько словъ и сдѣлалъ изъ него крошечную записку.
-- Вотъ къ ней письмо, сказалъ онъ -- вся наша исторія въ этомъ клочкѣ тонкой бумаги. Пришло время рѣшаться и разъяснить дѣло. Если Мери истинно любитъ меня, она не откажется раздѣлить первый мой трудъ, или если не раздѣлить его, то по-крайней-мѣрѣ радовать меня своимъ обществомъ. Тогда я останусь недѣлю въ городѣ и пріѣду въ деревню съ ней вмѣстѣ. Домъ въ Сергіевскомъ цѣлъ и намъ найдется помѣщеніе. A если она скажетъ хоть одно слово наперекоръ моему предположенію, мнѣ остается только пожелать ей...
-- Владиславъ, Владиславъ! съ ужасомъ воскликнулъ Тальгофъ, это рѣзко, это недостойно твоего яснаго ума!...
-- Нѣтъ, сказалъ молодой человѣкъ, тяжело переведя духъ, взявъ руку Тальгофа и приложилъ ее къ своей головъ:-- ты видишь, что я въ лихорадкѣ; клянусь тебѣ честью, я имѣлъ эту лихорадку до моего пріѣзда домой, до непріятнаго извѣстія, какимъ и меня здѣсь встрѣтили. Жить такъ, какъ я живу, невозможно долѣе. Моихъ силъ на такую жизнь не станетъ. Мнѣ кажется, что я не трусъ и безъ страха пойду на пулю, но ударовъ булавками я не въ состояніи выдерживать. Я не могу выносить положеній, неясно обозначенныхъ, я таю на маленькомъ огнѣ и задыхаюсь отъ мелкихъ оскорбленій. Я будто предчувствовалъ сегодняшнюю вѣсть, говоря послѣ твоего ухода, съ невѣстой. Ей пришло время рѣшаться и я не прочь подписать ея рѣшеніе. Ложись же спать, Осипъ Карлычъ, мы оба съ тобой замучились, я чувствую, что мнѣ теперь легче, что я засну черезъ минуту. Есть что-то успокоительное въ твердой рѣшимости. Нѣсколько недѣль не спалъ я такъ, какъ засну сегодня. Возьми записку и вели ее отправить къ Марьѣ Александровнѣ.
Читатель догадывается о содержаніи рѣшительной записки. Владиславъ излагалъ новость, безо всякихъ комментарій, прибавляя, что зайдетъ къ Мери, рано поутру, для того, чтобъ потолковать на свободѣ. Противъ его воли, въ послѣднихъ строкахъ посланія сквозилъ намекъ на послѣднія слова вчерашняго разговора. Владиславъ Сергѣичъ не признавалъ надобности вы въ дипломаціи, ни въ терпѣніи, ни въ поджиданіи своего часа. Что-жъ дѣлать? ему было двадцать пять лѣтъ, онъ пріѣхалъ домой въ лихорадкѣ и вмѣсто прохладительной микстуры, проглотилъ печальную вѣсть о пожарѣ въ своемъ имѣніи!
VI.
-- Встала Марья Александровна? спросилъ Владиславъ Сергѣичъ, къ двѣнадцати часамъ утра входя въ пріемную Озерскихъ и останавливая маленькую черноглазую горничную, которая, подобно муравью, съ легкостью тащила двѣ картонки, едва ли не превосходившія ее самое по объему.
-- Барышня не велитъ себя будить никогда, отвѣчала субретка, и раздраженной фантазіи жениха показалось даже въ ея голосѣ сухо-насмѣшливое выраженіе, заимствованное отъ миссъ Мери.
-- Да встаетъ же она когда нибудь, наконецъ?