И она ушла, и прошла комнатъ восемь, не измѣнивши своей походки. Но въ своей комнатѣ Марья Александровна упала на кресло и залилась горькими, пламенными, непривычными ей слезами.
Владиславъ Сергѣичъ доѣхалъ домой больнымъ и блѣднымъ, но совершенно спокойнымъ, ему будто выдернули больной зубъ или, говоря не столь просто, сдѣлали трудную операцію. Въ это время честный Александръ Филипповичъ, сидя въ кабинетъ, изображалъ карандашемъ на гласированной тетради, писанной крупнымъ почеркомъ, такія строгія слова: "сейчасъ же объясниться о семъ самонужнѣйшемъ докладѣ, съ должной справкою. Весь слогъ его показываетъ небрежность, непростительное невниманіе, даже худое знаніе орѳографіи въ дѣлопроизводителяхъ."
Черезъ полгода, лѣтомъ, въ деревнѣ, Владиславъ Сергѣичъ получилъ извѣстіе о бракосочетаніи Марьи Александровны Озерской съ графомъ Павломъ Антоновичемъ Пальгофомъ Фонъ-Штромменбергомъ.
Часть вторая.
I.
Прошло около осьми лѣтъ послѣ описанныхъ нами происшествій: много перемѣнъ произошло въ жизни Марьи Александровны и бывшаго ея жениха,-- много произошло на свѣтѣ перемѣнъ и гораздо важнѣйшаго свойства. Великая война загорѣлась и великіе подвиги стали совершаться на разныхъ пунктахъ нашего отечества: чужіе полки стояли на развалинахъ дорого доставшагося имъ Севастополя, чужіе флоты тучами ходили по Балтійскому Морю, угрожая то Кронштадту, то Ревелю, то Свеаборгу. По всей Россіи двигались и собирались войска; люди, никогда не помышлявшіе о бранныхъ тревогахъ, вступали въ военную службу и часто находили, что въ ней-то именно и заключается ихъ призваніе. Къ такому-то разряду импровизированныхъ воиновъ, присоединился и Владиславъ Сергѣичъ, еще при открытіи дунайской кампаніи. И счастливый случай, и собственныя способности быстро выдвинули впередъ нашего русскаго чужестранца: еще до высадки непріятеля онъ былъ посланъ въ Крымъ, поспѣлъ къ великому сраженію и могъ участвовать въ оборонѣ Севастополя. Не разъ имя его значилось въ реляціяхъ, не разъ служебныя удачи Мережина доходили до ушей небольшаго числа петербургскихъ пріятелей, еще не совершенно позабывшихъ нашего энтузіаста. Потомъ слухи о немъ совершенно смолкли и только одни товарищи Владислава по Севастополю знали, что онъ былъ раненъ въ одной изъ самыхъ блистательныхъ вылазокъ и попался въ плѣнъ къ непріятелю, оставшись замертво во французской траншеѣ.
Марью Александровну, напротивъ того, весь Петербургъ зналъ въ теченіе цѣлыхъ осьми лѣтъ, на одной и той же степени успѣховъ, блеска и подвиговъ, отчасти эксцентрическихъ, если позволено вѣрить городскимъ сплетницъ. Лица, вовсе незнакомыя съ нею, досыта восхищались ея лицезрѣніемъ во всѣхъ публичныхъ собраніяхъ, досыта разсказывали другъ другу извѣстія о ея смѣлыхъ похожденіяхъ. Были ли тѣ извѣстія справедливы, мы рѣшать не беремся. Графъ Павелъ Антоновичъ и жена его жили весьма прилично, даже дружно, но жили въ двухъ разныхъ половинахъ большаго дома въ Мильонной, они не стѣсняли одинъ другаго ни въ чемъ и очень мало заботились о томъ, что говорятъ о ихъ жизни болтуны, не принадлежащіе къ ихъ кругу и не пускаемые къ нимъ въ переднюю. Одно мы рѣшаемся замѣтить отъ себя: еслибъ половина вѣстей, разсказываемыхъ про бывшую невѣсту Владислава, оказалась вѣрною, прежнюю миссъ Мери пришлось бы признать нѣкимъ Донъ-Жуаномъ женскаго рода. Съ ея именемъ поминутно связывали имена людей, чѣмъ нибудь позамѣтнѣе, чѣмъ большинство петербургскихъ жителей: чуть пріѣзжалъ въ Петербургъ какой нибудь особенно красивый иностранецъ (хорошей фамиліи), чуть между молодежью появлялся юноша, поблистательнѣе конечно, ихъ производили въ чичисбеи графини и кровные друзья Павла Антоновича. По увѣренію самыхъ смѣлыхъ разскащиковъ, изъ-за Марьи Александровны свершилось до десяти самоубійствъ и, сверхъ того, около полудюжины потаенныхъ дуэлей, не говоря уже о семейныхъ раздорахъ, женахъ, покинутыхъ невѣрными мужьями, и отставныхъ обожателей, получившихъ чахотку отъ отчаянія. Заявивши всѣ эти слухи и упорно отказываясь отъ ихъ разбирательства,-- мы находимъ возможность сказать лишь одно въ защиту молодой женщины. За послѣдніе два года здоровье ея, давно разстроенное выездами и петербургскимъ климатомъ, казалось, должно бы было застраховать Марью Александровну ото всѣхъ исторій, про нее распускаемыхъ. Къ осени 18... года, и мужъ ея, и домашній медикъ, и сама она перепугались не на шутку: лѣто было пропущено безъ толку, а изнуреніе силъ, начавшееся у графини еще до весны, только увеличилось отъ дачныхъ удовольствій. Скоро всѣ узнали, что Марья Александровна, взявши своего мужа, уѣхала въ одно изъ его прибалтійскихъ владѣній, замокъ Штромменбергъ, отъ котораго Тальгофф имѣли добавленіе къ своей фамиліи. Повидимому, наша счастливица была создана на то, чтобъ наполнять завистью сердца своихъ подругъ по свѣту. У ней даже былъ замокъ, настоящій замокъ, какъ у супруги какого нибудь британскаго лорда! И замокъ этотъ, что хуже всего, даже значился на картъ прибалтійскихъ губерній, даже былъ знаменитъ во всей окрестности, даже былъ срисованъ въ иллюстрированныхъ изданіяхъ, даже былъ списанъ съ натуры однимъ художникомъ и даже стоялъ въ залахъ академической выставки на диво посѣтителямъ, упорно отказывавшихся вѣрить въ существованіе величественнаго, готическаго, средневѣковаго замка въ самомъ незначительномъ разстояніи отъ города Петербурга!
Былъ свѣтлый, прозрачный, но холодный вечеръ, въ концѣ лѣта, когда по большой ...ской дороги, въ густомъ лѣсу, временами совершенно свѣшивавшемуся надъ крутымъ берегомъ рѣчки Альбаха, показалась щегольская дорожная карета на высокомъ ходу, но на лежачихъ рессорахъ, окрашенная темно-зеленою краскою. Лошади неслись вскачь по каменистой дорогъ, которая съ каждой верстою становилась ровнѣе и шире. Окрестность, уже нѣсколько часовъ сряду казавшаяся довольно дикою, начинала глядѣть мягче и привѣтливѣе. Давно уже не было видно сельскихъ домиковъ по сторонамъ, но дорога, лѣсъ и самая рѣчка несомнѣнно начинали показывать близость какого-то жилья, богатаго и барскаго. Дубъ попадался чаще, деревья то расходились, то тѣснились въ группы, очевидно показывавшія заботу человѣка; въ одномъ мѣстѣ рѣчка была запружена и разливалась соннымъ озеромъ, на которомъ стояли островки и на островкахъ букеты вѣковыхъ сосенъ. Что-то похожее на развалину мелькнуло въ концѣ длинной и ровной просѣки; на быстромъ ручьѣ, справа вливавшемся въ живописную Альбахъ, стоялъ каменный мостъ и какіе-то гербы красовались на четырехъ приземистыхъ колоннахъ, при началъ и концѣ моста. Съ каждымъ шагомъ впередъ ландшафтъ становился занимательнѣе; но мужчина и женщина, ѣхавшіе въ каретѣ, не выглядывали изъ оконъ, не любовались видомъ и не дышали подкрѣпляющею силы вечернею свѣжестью. Толстый кавалеръ, въ чоргомъ бархатномъ сюртукѣ, спалъ, прислонившись головой къ пуховой подушкѣ; спутница его, молодая дама въ дорожномъ капотѣ gris de fer и прелестной сѣрой шапочкѣ съ лебяжьимъ пухомъ, сидѣла съ открытыми глазами, скрестя руки и глубоко задумавшись.
Въ спавшемъ путешественникъ всякой безъ труда узналъ бы графа Павла Антоновича фонъ-Тальгофа, хотя бывшій красавецъ подурнѣлъ, растолстѣлъ чрезвычайно и давно уже покинулъ всѣ претензіи на физическія совершенства. Лицо его однако казалось значительнѣе, чѣмъ въ прежніе годы, и не мудрено -- восемь лѣтъ жизни съ несомнѣнно-умной женщиной могутъ вдохнуть хотя слабую искру мысли во всякую статую. Но Марью Александровну фонъ-Тальгофъ, урожденную Озерскую, не узналъ бы никто изъ людей, видавшихъ ее только въ то время, когда она была невѣстой Владислава Сергѣича. Она глядѣла далеко старѣе своихъ лѣтъ, и красавицей могла казаться только при сильномъ вечернемъ освѣщеніи. Это не была уже та полная, прелестная дѣвушка, которая имѣла право сердиться, капризничать, дурачиться, не спать ночей безнаказанно, оставаясь привлекательною и въ гнѣвѣ, и въ задумчивости, и въ утомленіи. Марья Александровна и теперь была въ силахъ вскружить голову всякому смертному,-- но для того ей требовалось стараться, и измѣнять свое лицо, и браться за арсеналъ своихъ улыбокъ, и думать о себѣ каждую минуту. Періодъ красоты юной и, такъ сказать безсознательной, отлеталъ отъ нея навѣки. Передъ спящимъ мужемъ и въ полной задумчивости и она уже не имѣла и тѣни сходства съ прежней невѣстой. Талія ея стала тоньше, чѣмъ была прежде, руки поблѣднѣли и исхудали, плеча выдавались впередъ небольшимъ угломъ, грудь впала и щоки тоже впали. Цвѣтъ лица сталъ блѣдно-матовымъ, и при сильномъ волненіи дѣлался красноватымъ. Такъ отразилось на счастливицѣ Марьѣ Александровнъ небольшое число годовъ, сплетенныхъ изъ постоянныхъ, хотя нѣсколько однообразныхъ веселостей, успѣховъ и непрерывной житейской удачи! Поглядѣвъ на эту женщину пять минутъ, самый недогадливый человѣкъ въ свѣтѣ могъ сказать съ достовѣрностью, что она изнурена душевно и страдаетъ многими скрытыми недугами.
Карета сдѣлала крутой поворотъ и выѣхала изъ лѣса. Будто подтолкнутый какою-то невидимою рукою, Павелъ Антоновичъ раскрылъ глаза, выглянулъ въ окно, съ торопливостью хотѣлъ сказать что-то, но въ ту же минуту обратилъ глаза на свою спутницу и спросилъ ее заботливо: A вы совсѣмъ не заснули, Мери?!