-- Я не спала, сказала Марья Александровна. Дѣйствительно глаза ея показывали утомленіе, к болѣе обыкновеннаго казались впалыми.
-- Ахъ, Мери... ахъ, Боже мой въ испугѣ вскричалъ Павелъ Антоновичъ, и слезы какъ будто показались на его глазахъ: вы не спали двѣ ночи! Вы не спите дорогой, вы не спите дома. Боже мой, вы не бережете себя! Я всегда сплю въ каретѣ; я проѣхалъ изъ Петербурга до Неаполя сухимъ путемъ и просыпался разъ шесть, кажется. Что-жъ намъ дѣлать? Въ городѣ вы не спите отъ шума, тутъ вы не спите...
-- Отъ скуки, замѣтила Марья Александровна, тихо улыбнувшись.
-- Зачѣмъ вы не толкнули меня! Я спалъ самъ, какъ дуракъ, съ самаго обѣда. Мы ѣхали по славнымъ мѣстамъ... нѣкому было разсказать вамъ... Ахъ, Боже мой, Боже мой!
Марья Александровна взглянула на добраго толстяка съ ласковостью. Было довольно любви въ ея взглядѣ, но не всякому, намъ кажется, хотѣлось бы дождаться такого ласковаго взгляда отъ любимой имъ женщины.
Мужъ съ восхищеніемъ поцаловалъ ея руку.-- Всегда забывать о себѣ, всегда жалѣть другихъ, сказалъ онъ съ пріятностью, напоминавшею старое время его подвиговъ, какъ красавца.-- A знаете ли, моя Мери, гдѣ мы ѣдемъ въ настоящую минуту? продолжалъ онъ и снова взглянулъ въ окно, и взглядъ его оживился, какое-то чувство загорѣлось на честномъ, дубоватомъ, широкомъ лицѣ графа.
-- Я думаю, скоро будетъ вашъ замокъ, Павелъ Антоновичъ.
-- Вашъ замокъ, Марья Александровна, нашъ замокъ, душа моя Мери. Двѣ версты мы уже ѣдемъ паркомъ, двѣ версты осталось до Штромменберга, гдѣ я росъ и учился, гдѣ лежатъ мои предки, гдѣ сражались они противъ русскихъ и шведовъ, гдѣ я не былъ десять лѣтъ, гдѣ насъ ждутъ, чтобы принять насъ торжественно, какъ это въ старину дѣлалось. Неужели вамъ не нравится этотъ край, этотъ лѣсъ, эта рѣчка, моя Мери? Нашъ родной уголокъ зовется здѣшней Швейцаріей, Марья Александровна. Въ этомъ паркѣ, по которому мы ѣдемъ, гуляли Шлиппенбахъ, Карлъ Двѣнадцатый, Борисъ Шереметевъ, Іооганнъ фонъ Паткуль, гермейстеръ Германъ фонъ Штромменбергъ; впрочемъ, при гермейстеръ, кажется, парка не было. Я вамъ покажу портретъ Германа, его панцырь, его мечъ, желѣзный нагрудникъ его лошади.
-- Хвостъ отъ этой лошади, башмаки его кухарки, улыбнувшись перебила Марья Александровна.
-- Ха, ха, ха, ха! съ восторгомъ перебилъ ее Павелъ Антоновичъ:-- вы любите смѣяться надъ нашими предками, Мери; я знаю -- кто васъ научилъ этому. J'ai de la jalousie rétrospective, moi. Шутите, шутите себѣ, только смѣйтесь и будьте веселы. Глядите сюда, мой другъ, Бога ради, глядите скорѣе... Этотъ кучеръ ѣдетъ какъ бѣшеный. Видите старую башню на самомъ обрывъ, вправо, надъ водой? Эта башня была передовымъ мостомъ, когда отъ Пскова дѣлали сюда набѣги. Здѣсь шестнадцатилѣтній Эристъ фонъ Тальгофъ, глава тѣхъ Тальгофовъ, въ юности своей одинъ бился противъ русскихъ. Его оставили одного и побѣжали въ замокъ къ гермейстеру, за помощью. Онъ стоялъ одинъ на платформѣ. Кто всходилъ къ нему, того онъ билъ большой саблей, знаете, une épée à deux mair, я вамъ покажу такую завтра. Помощь запоздала. Пришли черезъ часъ. Цѣлый часъ мальчикъ Эристъ фонъ Тальгофъ отбивался отъ русскихъ.