-- Вы знаете, душа моя, началъ Владиславъ, самъ усаживаясь поближе къ своей мучительницѣ, вы знаете, что я человѣкъ хорошій... чему же вы смѣетесь? Неужели мы такъ неблизки между собой, что не можемъ даже позволить себѣ откровеннаго разговора, прямой оцѣнки нашихъ качествъ?
-- Это что-то новое, замѣтила невѣста, приглаживая свою прелестную прическу во вкусѣ XVIII столѣтія.
-- Не совсѣмъ новое; я всегда откровененъ съ вами. Я дѣйствительно человѣкъ хорошій и добрый, можетъ быть болѣе добрый, нежели это нужно.
-- Vous y êtes, сказала Мери,-- то-есть вы рыцарь, и должны знать, что въ наше время не любятъ рыцарей...
-- Мнѣ дѣла нѣтъ, Мери, перебилъ женихъ, вспыхнувъ, ни никакого дѣла нѣтъ до того, что любятъ и чего не любятъ въ наше время. Каждыя три минуты я слышу отъ васъ: кто нынче дѣлаетъ то-то и то-то, кто ѣздитъ туда-то? кто въ наше время говоритъ о такихъ-то предметахъ? Мнѣ скученъ этотъ языкъ, мой другъ. Говорите отъ своего лица. Не колите мнѣ глазъ фразами и идеями людей, до которыхъ ни вамъ, ни мнѣ нѣтъ дѣла...
-- Какое вы еще дитя! перебила дѣвица.
-- Вы дитя, моя милая Мери, а не я. Вы дитя избалованное и ваша жизнь -- жизнь дитяти. Когда вы едва не свели меня съ ума, поѣхавши по морозу съ вашей новой шляпкой на затылкѣ и затѣмъ прохворали двѣ недѣли, и были даже въ опасности, вы поступили какъ истинный ребенокъ. Вамъ угодно называть меня рыцаремъ.
-- Печальнаго образа, перебила Мери (то-есть она не оказала печальнаго образа, а гораздо благозвучное: de la triste figure, разговоръ шелъ по французски).... который все-таки былъ великимъ человѣкомъ, что узнаете вы, если позволите мнѣ, въ хорошую минуту, передать вамъ приключенія рыцаря de la triste figure. Но мы вѣчно отклоняемся отъ нашей темы. Въ слѣдствіе вашихъ безпрерывныхъ споровъ и стычекъ, въ слѣдствіе холодности, которую вы на себя накинули, вы меня знаете мало. Вы изслѣдовали мои худыя стороны и не заботитесь о хорошихъ...
-- Нѣтъ, я знаю и хорошія: энтузіазмъ, готовность довѣриться всякому wildness, какъ говорятъ по англійски! Лучше, еслибъ не было этихъ достоинствъ, впрочемъ всякій можетъ думать по своему...
-- графъ Павелъ Антоновичъ Фонъ-Штромменбергъ, прервалъ такими словами бесѣду вошедшій камердинеръ отца Марьи Александровны.