-- Вотъ, Марья Александровна, сказалъ владѣтель замка, дойдя до высокой залы со сводами, озаренной послѣдними лучами красноватой вечерней зари:-- это охотничья зала, миссъ Мери. Видите вы нашъ гербъ во всю стѣну: его дѣлали изъ дуба въ Германіи; говорятъ, что фигура рыцаря справа, изображающая главу нашего дома, въ оружіи и со знамемъ, работалась двадцать лѣтъ какимъ-то знаменитымъ рѣщикомъ того времени. Обратите вниманіе на каменную работу печи, на эти изразцы съ картинами, на эти колонны и украшенія, Вы замѣчаете, что каминъ затопленъ, это называется у насъ, какъ бы перевести вамъ -- le feu de la bienvenue. Оленьи рога, кабаньи головы по стѣнамъ -- это охотничьи трофеи каждаго изъ Штромменберговъ; вотъ лосьи рога, повѣшенные сюда моимъ отцомъ; одинъ я еще ничего не повѣсилъ въ залу. Взгляните-ка на этотъ рядъ шкаповъ и буфетовъ: видали вы такіе шкапы гдѣ-нибудь въ Петербургѣ, кромѣ Эрмитажа? Вотъ арсенальная комната, она въ трехъ этажахъ,-- только вечеромъ вы не много въ мой увидите, да я и не знаю, въ порядкѣ ли эта винтовая лѣстница. Вотъ портретная зала, вотъ Гергардъ Фонъ-Тальгофъ, котораго за жестокость звали бѣшенымъ волкомъ; вотъ Юстусъ фонъ Тальгофъ, его живаго сожгли Эстонцы; вотъ гермейстеръ Конрадъ фонъ Тальгофъ; здѣсь Эрнстъ фонъ Тальгофъ, про котораго я вамъ разсказывалъ; здѣсь всѣ Штромменберги, гермейстеръ Германъ Тальгофъ фонъ Штромменбергъ, сынъ его Конрадъ, и еще Конрадъ, тотъ, что защищалъ замокъ отъ Шведовъ. Этотъ, въ прусскомъ генеральскомъ мундиръ,-- Павелъ фонъ-Штромменбергъ, построившій лѣтній павильонъ, который отъ насъ направо. Вотъ жена его, Доротея, въ видѣ пастушки, съ овечкой на голубой лентѣ.
-- Иные портреты очень хороши... замѣтила Марья Александровна, сильнѣе опершись на руку мужа. Она утомилась и ослабила, не успѣвши оглядѣть первыхъ комнатъ своего дома.
-- A какъ же! замѣтилъ Павелъ Антоновичъ: вы увидите картинную галлерею и измѣните свое мнѣніе о нашемъ краѣ. Сынъ Конрада фонъ Штромменберга жилъ въ Италіи до старости. Вотъ гостиная зала, гдѣ сидѣли послѣ обѣда: я думаю, что въ каминъ можно посадить человѣкъ двадцать. Вотъ галлерея: вы знаете, картины теряютъ при свѣчахъ. Это, говорятъ, Рафаэль, а можетъ быть Фанъ-Остадъ, хорошенько не помню. Это какой-то Альбрехтъ, Альбрехтъ... я все позабываю. Завтра поглядите сами. Вотъ старое серебро и фамильные кубки. Вотъ еще картины, я думаю надо бы ихъ перечистить. Нѣтъ, ma belle châtelaine, между Штромменбергами были люди смышленые. Они умѣли жить лучше меня; мы здѣсь наединѣ, и я не претендовалъ никогда на званіе очень геніальнаго человѣка. Мы теперь идемъ въ лѣтній павильонъ Павла фонъ Штромменберга, прусака Штромменберга, какъ его звали. Онъ терпѣть не могъ ничего нѣмецкаго, хоть жилъ въ Пруссіи при... при... Боже мой, всегда забываю имена и фамиліи.
-- При Фридрихѣ Великомъ, помогла Мери, между тѣмъ высматривая -- гдѣ бы сѣсть и покончить съ обзоромъ замка.
-- Вы угадчица, ma belle châtelaine; откуда вы все знаете, Marie? не безъ удивленія сказалъ добрый Павелъ Антоновичъ. При одномъ вашемъ словъ я припоминаю всѣ исторіи, какія еще дитятей слыхалъ въ домѣ. Точно, прусскій король терпѣть не могъ нѣмцевъ и все игралъ на флейтѣ. Павелъ фонъ Штромменбергъ все игралъ на флейтѣ и не любилъ ничего нѣмецкаго. Онъ хотѣлъ разломать старый замокъ, жена его Доротея, что написана пастушкой, на колѣнахъ упросила его не трогать строеній. Онъ никогда не приходилъ сюда изъ своего павильона. Я вамъ завтра покажу его флейту. Вотъ мы опять въ бѣлой башнѣ, вотъ и крытая галлерея къ павильону. Осторожнѣй на этихъ ступенькахъ, другъ мой Мери, хоть онѣ и каменныя. Старый нашъ дубъ отъ времени сталъ крѣпче желѣза, а этотъ плитнякъ осѣлся и перетрескался. Вотъ первая комната, съ обѣденнымъ столомъ; французы ее расписывали. Такихъ комнатъ много теперь въ Петербургѣ. И мебели такой много, только эта безъ пружинъ. Вотъ комната съ фарфоромъ, вотъ библіотека... ха! ха! ха! Marie, какія тутъ есть книги! Тутъ и Жанъ Батистъ и Вольтеръ, а остальныя я давно бы выбросилъ. Все полиняло, все потускнѣло; на этотъ павильонъ надо положить много денегъ, чтобъ ему дать видъ поприличнѣе...
Но Марья Александровна не была согласна съ послѣднимъ заключеніемъ мужа, хотя, по своему обыкновенію, не хотѣла ему противорѣчить. Массивныя богатства стараго замка ее удивили и поразили, но при видѣ французскаго павильона, повидимому обезображеннаго рукой времени, она почувствовала, что какое-то тоскливое, сладкое чувство подступило къ ея сердцу. Ей вдругъ какъ-будто припомнился какой-то забытый сонъ стараго времени. Ей показалось, что она сама, давно, давно когда-то жила въ подобныхъ раззолоченныхъ комнатахъ, сидѣла по утрамъ за туалетомъ, слушая пудреныхъ петиметровъ, усыпала пудрой свои пепельные волосы, накладывала мушку на лѣвую щеку и ужинала посреди цвѣтовъ, золота, фарфоровыхъ вазъ, милыхъ картинъ, съ умными, увлекательными вельможами стараго славнаго вѣка, философами и пламенными болтунами въ одно и тоже время. Откуда подобнаго рода мысль набѣжала на душу Марьи Александровны? Она вообще читала мало и никогда не интересовалась XVIII столѣтіемъ. A между тамъ, эта мебель, эти расписные panneaux, эти овальныя зеркала, эти фарфоровыя куклы, казалось, были когда-то ей знакомы, когда-то были свидѣтелями ея прошлой жизни. Тысячу разъ, въ двадцати петербургскихъ гостиныхъ, отдѣланныхъ съ роскошью, она видала тоже, что пришлось ей увидѣть въ маленькомъ павильонѣ своего замка, этомъ полузаброшенномъ павильонѣ, съ вылинявшей мебелью, съ тусклой позолотой на стѣнахъ, съ старыми овальными зеркалами, тускло отражавшими въ себѣ всѣ предметы. Она ничего не чувствовала въ гостиныхъ съ совершенными претензіями на стиль осьмнадцатаго вѣка, а тутъ ей было тепло и привѣтно. Усталость ея усилилась, но съ усталостью пришла какая-то нѣга. Тихо опустилась Марья Александровна на пуховый диванчикъ передъ каминомъ; мужъ ея сѣлъ возлѣ, взявши обѣ ея руки, и ему стало весело: онъ почувствовалъ, что его повелительница тамъ-то довольна. Павелъ Антоновичъ, считая неприличнымъ молчать передъ любимой женою, попробовалъ заговорить о старыхъ временахъ, о своемъ дѣтствѣ, проведенномъ въ этомъ же замкѣ; молодая хозяйка не отвѣчала ничего, улыбнулась и закинула назадъ голову. Чудесные ея волосы раскинулись по толстому, узорчатому штофу подушки, когда-то пунцевой, теперь блѣдно-палевой отъ времени. Она стала дышать ровнѣе, глаза сомкнулись, и Павелъ Антоновичъ остановился на половинѣ какой-то страшной легенды, относившейся къ замку. Его супруга спала сномъ дитяти.
Добрый толстякъ тихо всталъ, на ципочкахъ перешелъ къ креслу, стоявшему возлѣ дивана, на которомъ лежала Марья Александровна, погрузился въ него и долго сидѣлъ, веселыми глазами поглядывая то на жену, то на каминъ съ гаснущими угольями, то на стѣнные panneaux, на которыхъ, при мерцающемъ и слабомъ освѣщеніи, всѣ фигуры пастушекъ и амуровъ будто двигались, и ему было сладко, и въ его душѣ пробѣгала струя тихой радости. Давно, давно ужь не приходилось ему сидѣть гдѣ-нибудь въ уединеніи, въ милой и не набитой народомъ комнатѣ, да еще съ женой своею съ глазу на глазъ. Настоящія минуты, можетъ быть, оказывались самыми умными, счастливыми минутами во всей жизни Павла Антоновича. Мери была довольна его замкомъ, Мери отдыхала, Мери спала, улыбаясь; на ея исхудаломъ лицѣ какъ-то сгладились слѣды утомленія и скуки. И какъ нарочно, вечеръ былъ такъ тихъ и свѣжъ; вѣковыя липы такъ привѣтно шелестили подъ окнами; каминъ горѣлъ такимъ мягкимъ свѣтомъ, и древняя комната, съ ея золотомъ, зеркалами и бездѣлушками, посреди полумрака, какъ бы воскресала въ своемъ быломъ великолѣпіи. Какой-то привѣтливо-трогательной, нѣжащей душу поэзіей, дышало это самое запустѣніе, эти самые слѣды столькихъ годовъ, эта пыль на миѳологическихъ картинахъ, эта смерть посреди жизни. Безукоризненность древняго памятника, каменное кружево готическихъ зданій, для ихъ уразуменія требуютъ многаго отъ человѣка; и какой, самый простой добрякъ не тронется запустѣлымъ уголкомъ своего собственнаго дѣдовскаго дома, дома, съ отпечаткомъ настоящаго восемнадцатаго столѣтія? Какъ красавица, застигнутая смертнымъ часомъ въ самый разгаръ красоты и жизни, напомнитъ ему про себя этотъ дивный вѣкъ, отъ самой смерти получившій новую прелесть. Кто способенъ безъ рыданія видѣть лежащую во гробѣ красавицу, кто не расчувствуется передъ живыми памятниками безсмертнаго, увлекательнаго, пиршественнаго, остроумнаго, великаго осьмнадцатаго столѣтія?...
Угли погасли. Болѣе часу просидѣлъ хозяинъ замка въ сладкой и глубокой задумчивости. Чье-то платье зашелестѣло у двери,-- это была старшая горничная Марьи Александровны, и другая дѣвушка, со свѣчами. Павелъ Антоновичъ шопотомъ отдалъ нѣсколько приказаній и пошелъ по корридору къ главному строенію. На лѣстницѣ столкнулся онъ съ домашнимъ своимъ докторомъ и съ главнымъ управляющимъ по имѣнію.
-- Ну, что графиня? спросилъ медикъ, безъ труда различивъ какую-то сдержанную радость на лицѣ хозяина.
-- Заснула! заснула! и спитъ какъ ангелъ! весело проговорилъ Павелъ Антоновичъ, подпрыгивая и обнимая рукою станъ эскулапа. A вы что окажете, мой любезнѣйшій?