И владѣтель замка обратился къ управляющему.
-- Пришли квартирьеры отъ пѣхоты: у насъ будетъ стоять полкъ и одна батарея.
-- Распорядитесь же, позаботьтесь, чтобъ все было какъ нельзя лучше; завтра же у насъ общій праздникъ. A что, видно ждутъ чего-нибудь на морѣ?
Докторъ взялъ Павла Антоныча подъ руку и увелъ его въ главную залу замка.
II
Марья Александровна не просыпалась всю ночь, всю ночь она даже не перемѣнила своего положенія на диванѣ, хотя двѣ горничныя сидѣли, покашливали и бродили около нея съ порядочнымъ нетерпѣніемъ. Все уже было устроено въ боковой спальнѣ павильона, и дѣвушкамъ весьма хотѣлось бы, уложивши госпожу, отдохнуть отъ дороги; но Павелъ Антоновичъ строго запретилъ будить свою супругу. Пробило пять часовъ, когда молодая châtelaine проснулась, кинула взглядъ кругомъ себя, приподнялась на диванъ и кликнула задремавшихъ горничныхъ. Давно ужь не приходилось ей просыпаться съ такой свѣжестью въ головѣ, съ такими ясными мыслями, какъ въ настоящее утро. Марья Александровна подошла къ окну, раскрыла его, облокотилась на мраморный подоконникъ и стала глядѣть на окрестность, мѣстами еще покрытую туманомъ, который слегка разсѣявался и расползался между холмами, уступая вліянію яркаго утренняго солнца. И долго глядѣла бы она на свои владѣнія, еслибъ ей не сдѣлалось жаль дѣвушекъ, безъ сна просидѣвшихъ около нея и вечеръ и часть ночи. Она заперла окно, отпустила одну горничную, а съ другою прошла въ спальню, только не за тѣмъ, чтобъ раздѣваться; напротивъ того, черезъ полчаса Марья Александровна, перемѣнивъ дорожный нарядъ, тихо выходила въ паркъ изъ павильона, приказавъ субреткѣ отдыхать цѣлый день и вообще не являться къ ней до тѣхъ поръ, пока ее не потребуютъ.
Все спало въ старомъ, патріархальномъ жилищъ, когда Марья Александровна начала свою прогулку. Только возлѣ замка встрѣтились ей два или три садовника, лѣниво начинавшіе свою работу, за террасами уже никого не было, ни души человѣческой не показывалось на всемъ берегу голубаго Альбаха. Остатки тумана, такъ укрѣпляющаго больную грудь человѣка, еще волновались по холмамъ и по берегу стремительной рѣчки, которой запруженная часть стояла между зеленью, какъ стальное зеркало. Замокъ дремалъ въ глуши охватывавшихъ его аллей и рощъ, уже начинавшихъ пестрѣть первыми разнообразными колерами, предвѣстниками осени. Гдѣ-то въ сторонѣ слышался шумъ воды по камнямъ. Торжественной, пиршественной, великолѣпной тишиной дышала вся окрестность; всюду виднѣлись слѣды былой веселости и былой роскоши: бѣлыя бесѣдки съ колоннами глядѣлись въ воду, бѣлыя статуи боговъ выглядывали изъ-за подстриженныхъ боскетовъ, тамъ и сямъ красовались бассейны -- то круглые, то овальные, то четырехъ-угольные, бассейны съ группами тритоновъ, струями воды, тонкими нитками бѣгущей отъ замкнутыхъ фонтанныхъ трубокъ. Безъ труда Марья Александровна открыла, что дѣйствительно обладаетъ сельскимъ палаццо, едва ли не великолѣпнѣйшимъ изо всѣхъ виллъ въ Россіи. Не въ романическомъ снѣ, а на яву увидѣла она себя посреди живописной мѣстности, госпожей и хозяйкою настоящаго замка, одного изъ замковъ, про которые пишутъ въ книгахъ, про которые вспоминаютъ, путешественники, вернувшіеся изъ-за границы. Впрочемъ, не мѣшаетъ прибавить одно -- не о замкѣ и не о красотахъ Штромменберга, извѣстныхъ во всемъ краѣ, думала Мери въ первый день своихъ прогулокъ, между шестью и семью часами утра. Другое радостное чувство наполняло всю ея душу. "Я одна, я одна! говорила себѣ молодая женщина: я могу быть совершенно одна, и сегодня, и завтра. Я могу вести такую жизнь здѣсь мѣсяцъ, два мѣсяца, годъ, десять лѣтъ сряду!" Эта мысль взяла рѣшительный перевѣсъ надъ всѣми другими мыслями, надъ прелестью утра, надъ видомъ окрестности. "Я одна! Боже мой! неужели я въ самомъ дѣлѣ одна!" повторяла Марья Александровна такъ радостно, какъ многія женщины ея лѣть повторяютъ: онъ меня любитъ! Боже мой, онъ меня еще любитъ!
-- Посмотримъ, надолго ли оно протянется, шутливо сказалъ Павелъ Антоновичъ, когда жена за завтракомъ сообщила ему свое желаніе поселиться въ павильонъ, не видать никого изъ гостей, подъ законнымъ предлогомъ болѣзни, и наконецъ жить невидимкою, посреди владѣній, украшенныхъ ея присутствіемъ.
Докторъ съ особеннымъ жаромъ одобрилъ намѣреніе Марьи Александровны.-- Я удивляюсь вашей организаціи, сказалъ онъ между прочимъ: васъ нельзя узнать послѣ одной спокойной ночи и одной утренней прогулки. Однако,-- и онъ прибавилъ съ недовѣрчивостью:-- посмотримъ, долго ли останется при васъ ваша рѣшимость.
Однако, рѣшимость продлилась долго, и если была отчасти нарушена, то уже никакъ не по собственной охотѣ Марьи Александровны. Ей было такъ хорошо въ своемъ павильонъ и въ ея любимыхъ пустынныхъ аллеяхъ, она такъ ожила и поздоровѣла отъ новаго порядка жизни, что конечно бы не отказалась сдѣлаться хотя до зимы совершенной пустыннинцей. Но жить невидимкою посреди замка, набитаго народомъ, можно было развѣ ссылаясь на тяжкую болѣзнь, да и то не безъ щекотливаго отношенія къ сосѣдямъ и посѣтителямъ. Пѣхотный полкъ и батарея артиллеріи стали въ имѣніи, штабъ обѣихъ частей и всѣ почти офицеры постоянно обѣдали у Павла Антоновича. Изъ Петербурга на короткое время прибылъ Александръ Филипповичъ Озерскій; съ его легкой руки начались посѣщенія другаго рода. Нѣсколько столичныхъ молодыхъ людей, двѣ или три дамы, не боявшіяся короткаго переѣзда по плохому шоссе, прибыли въ Штромменбергъ, который, какъ слѣдовало ожидать, на каждаго гостя произвелъ разительное впечатленіе. Конечно, выборъ гостей не могъ быть очень строгимъ; но владѣтель замка и жена его, какъ истинные представители Петербурга, долгомъ считали бросать все свое свѣтское тщеславіе за первой петербургской заставой: у себя въ деревнѣ они съ равной привѣтливостью приняли бы и проѣзжаго владѣтельнаго студента, и странствующаго дерптскаго студента въ голубой фуражкѣ. Само собою разумѣется, въ столицѣ, черезъ нѣсколько недѣль, они не пустили бы въ свою переднюю студента и подобныхъ ему лицъ, да тѣ и сами не сунулись бы, зная очень хорошо, какая встрѣча ихъ ожидаетъ.