-- Господа, сказалъ онъ имъ по-русски, не смотря на всю вашу глубокую мудрость, я позволю себѣ сдѣлать вамъ одно замѣчаніе. Вы сѣли ужинать, не дождавшись дамъ, которыя жаждутъ вашего присутствія. Вспомните былое время этого края, когда старые рыцари и свѣтила учености оживляли кругъ красавицъ и присутствіемъ своимъ украшали праздники молодости. Музыка играетъ въ саду, ночь хороша какъ день, замокъ въ своихъ торжественныхъ огняхъ составляетъ цѣлую картину. Не стыдно ли намъ сидѣть за бутылками, какъ будто мы не годимся для романическихъ прогулокъ? Идемте всѣ въ садъ, увлечемъ за собою дамъ и молодыхъ людей. Пусть кто можетъ, тотъ имъ пользуется, часомъ дорогимъ для влюбленныхъ, или весело глядитъ на другихъ, припоминая своя собственные подвиги въ былое время! И при этомъ Доляновичъ крѣпко хлопнулъ своей рукой по простертой къ нему длани самого хозяина. Предложеніе юноши было тотчасъ же принято. Старики пошли въ садъ, молодые люди послѣдовали ихъ примѣру; Доляновичу было легко отдѣлиться отъ общей толпы въ какой-то аллеѣ. Смѣлыми шагами выбѣжалъ онъ назадъ по льстницѣ, миновалъ рыцарскую залу и направился въ бѣлую галлерею, ведущую къ павильону. Сердце его билось какъ при радостномъ снѣ, и въ самомъ дѣлѣ, на поэтическую сонную грезу походила вся его окружающая обстановка. Галлерея была вся освѣщена, лампы начали горѣть тускло, стѣны, украшенныя оружіемъ, глядѣли темнѣе около потолка, шаги Доляновича отдавались какъ-то звучно и торжественно. За галлереей шли комнаты, убранныя, какъ мы знаемъ, въ старомъ французскомъ стилѣ, комнаты въ цвѣтахъ и золотѣ, съ портретами пудреныхъ красавицъ и картинами живо-миѳологическаго содержанія. И опять все было пуcто, даже прислуга вовсе не встрѣчалась. При слабомъ вечернемъ освѣщеніи не было замѣтно, что великолѣпіе стараго павильона значительно потускнѣло отъ времени. Чѣмъ-то фантастическимъ вѣяло на Доляновича, онъ будто самъ испугался своей смѣлости. Онъ подошелъ къ окну той комнаты, гдѣ Мери заснула передъ каминомъ въ день своего пріѣзда. Окно выходило въ садъ, особый французскій садъ павильона. И въ немъ все было тихо, онъ отдѣлялся отъ общаго сада ручейкомъ и аллеями вѣковыхъ липъ. Деревья тихо покачивались и шелестили листьями, луна глядѣлась въ овальный бассейнъ съ группами нереидъ и тритоновъ. Это волшебный сонъ, подумалъ молодой человѣкъ, не имѣя силы отойти отъ окошка.
Въ это время бѣлое платье мелькнуло въ саду у павильона, почти подъ самымъ окномъ, полукруглымъ, огромнымъ и широкимъ, начинавшимся почти у самаго пола комнаты. Голосъ Марьи Александровны долеталъ до ушей Доляновича.
-- Дайте мнѣ знать, когда пробьетъ двѣнадцать, говорила хозяйка кому-то изъ прислуги;-- я буду въ концѣ аллеи, у парка.
Доляновичъ вышелъ изъ павильона также тихо, какъ передъ тѣмъ вошелъ въ запретные покои. Не зная всѣхъ безконечныхъ ходовъ и многочисленныхъ боковыхъ лѣстницъ замка, онъ понапрасну искалъ кратчайшаго выхода въ садъ, понапрасну вторгался въ покои, отведенные разнымъ гостямъ, понапрасну нарушалъ сонъ пріѣзжихъ горничныхъ. Въ другое время ему показалось бы интереснымъ, и почти поэтическимъ, это шатанье на удалую, по пустому дому, съ его лабиринтомъ полу-готическихъ, полу-французскихъ комнатъ, но въ настоящій вечеръ Григорію Михайловичу хотѣлось другихъ ощущеній. Онъ кончилъ тѣмъ, что вышелъ въ садъ черезъ главную лѣстницу; между зеленью и подъ открытымъ небомъ ему вздохнулось свободнѣе, а зоркій взглядъ молодаго человѣка, только окинувши весь корпусъ замка, рисующійся между деревьями, тотчасъ же выискалъ кратчайшій путь къ французскому саду. Длинная аллея вѣковыхъ липъ, начинавшаяся далеко вправо, была, безъ сомнѣнія, та самая, на концѣ которой хотѣла быть Мери. Отважной своей поступью Доляновичъ отправился къ аллеѣ, прыгая съ террасъ, ступая по влажной травѣ, втираясь между кустами, бѣгомъ пробираясь по мостикамъ, потому что на границъ парка, безконечными извивами, бѣжалъ какой-то глубокій, хотя узенькій ручеекъ, сливавшійся съ Альбахомъ. Наконецъ цѣль похода была достигнута; аллея началась, Доляновичъ стоялъ передъ Марьей Александровной. По непринужденной свободѣ, съ которой онъ подошелъ къ хозяйкѣ замка, по движенію, съ которымъ онъ предложилъ ей свою руку, по нѣкоторымъ словамъ, какими онъ выразилъ свою радость, можно было поручиться за одно изъ двухъ предположеній: или болтуны въ роди Локтева были правы, или Доляновичъ могъ назваться человѣкомъ смѣлымъ до безумія.
По движеніямъ и словамъ Марьи Александровны невозможно было ничего угадать, даже ничего выдумать. Она быстро оглянулась, когда возлѣ нея послышалась чужая походка, раздался чужой голосъ. Потомъ на лицѣ ея изобразилась какая-то насмѣшливость, не лишенная грусти. Она подняла голову и сказала Доляновичу:
-- Вы опоздаете къ ужину. Не заблудитесь въ паркѣ. Прощайте; моя прогулка кончена.
И перемолвивъ еще слова два съ юношей, она пошла къ сторонѣ своего павильона, не торопясь, не показывая на лицѣ своемъ ни удовольствія, ни неудовольствія. Доляновичъ не отсталъ, не смотря на то, что рука, имъ протянутая, не была принята; онъ какъ будто выжидалъ, что Марья Александровна сейчасъ броситъ на него взглядъ сколько нибудь ласковый; ласковаго взгляда не оказывалось, глаза хозяйки замка выражали одно утомленіе.
-- Выслушайте меня, началъ Григорій Михайловичъ, выслушайте меня, Марья Александровна. Я слишкомъ хорошо знаю, что съ женщинами не слѣдуетъ бесѣдовать противъ ихъ воли; но я знаю и то, что вы поступаете со мной слишкомъ жестоко. Вы не хотите даже говорить со мною, какъ это бывало въ прежнее время. Если вы сердитесь на меня, то даже не хотите съ откровенностью сказать объ этомъ, какъ бывало въ прежнее время. Вы будто убѣгаете отъ дружескаго разговора... такъ ли это прежде бывало между нами?...
-- Вы пріѣхали съ войны еще непобѣдимѣе прежняго, тихо сказала Марья Александровна, лукаво и разсѣянно улыбнувшись.
Не смотря на веселый тонъ ея отвѣта, у молодой женщины на душѣ было грустнѣе, чѣмъ когда нибудь со дня ея пріѣзда въ замокъ. Она свернула съ большой аллеи и направила путь къ тому мѣсту, гдѣ ручей, отдѣлявшій отъ парка ея уединенныя владѣнія, весь исчезалъ между густыми массами кустовъ и старыхъ деревьевъ. Доляновичъ все слѣдовалъ за ней, незамѣтно увлекаясь и врожденнымъ своимъ упрямствомъ, и красотой мѣста. Рѣчка, отдѣлявшая молодыхъ людей отъ ленотровскаго сада и павильона, мѣстами сверкала между кустовъ своей пѣной, серебрившейся на мѣсяцѣ. Три террасы передъ главнымъ зданіемъ Штромменберга, обозначались тремя рядами фонарей, краснымъ, лиловымъ и зеленымъ, выше горѣли огни балкона, а подъ балкономъ въ смутныхъ массахъ обрисовывались корпусъ и башни замка.