-- Марья Александровна, говорилъ Доляновичъ, весь отдавшись свѣтлымъ порывамъ своего возраста: не шутите надо мною. Я знаю, что вамъ всегда весело смѣяться надъ искреннимъ чувствомъ, обманывать всѣ надежды людей, вамъ преданныхъ, играть этими людьми, и очень часто обманывать и себя вмѣстѣ съ ними.
-- Доляновичъ! холодно отвѣчала Мери:-- неужели вы сами не видите, что все это очень скучно?
-- Бросьте вашу шутливость, бросьте ее хоть изъ-за этой ночи и всего того, что у васъ передъ глазами, между тѣмъ говорилъ Григорій Михайловичъ. Чѣмъ могъ я не угодить вамъ -- моимъ прибытіемъ въ замокъ, моимъ присутствіемъ при вашей прогулкѣ? Или вы можете запретить мнѣ думать о томъ, что мы оба молоды, или вы боитесь вашихъ петербургскихъ гостей съ здѣшними сосѣдями? Мы съ вами живемъ не на Пескахъ, Марья Александровна. Неужели наше общественное положеніе, неужели примѣръ свита не даетъ намъ нѣкоторыхъ правъ и свободы въ отношеніи къ свѣту? Или посреди рыцарской старины, васъ теперь окружающей, вы желаете и меня вернуть къ временамъ слезливой нѣжности?... Вы хитрите передо мною, notre capricieuse châtelaine. 3a что вы насмѣшливы со мной, позвольте спросить васъ съ должной скромностью? За то ли, что я, можетъ быть, думалъ сдѣлать вамъ нѣкоторое удовольствіе моимъ пріѣздомъ? За то ли, что я явился въ вашу крѣпость нечаянно, никого не предувѣдомивъ о моемъ появленіи. За то ли...
Марьѣ Александровнѣ давно ужь хотѣлось идти одной къ павильону; зная, что кавалеръ ея, при своемъ предпріимчивомъ настроеніи, едва ли догадается оставить ее одну -- она придумала мѣру, дѣлающую честь ея смѣтливости. Свернувши съ главной аллеи и слѣдуя по дорожкамъ около ручья, о которомъ говорилось выше, хозяйка замка дошла до единственнаго пункта сообщенія между той частью сада, гдѣ происходилъ разговоръ, и ея любимой площадкой съ овальнымъ бассейномъ, у павильона. Ручей въ этомъ мѣстѣ расширялся между довольно крутыми берегами, мостиковъ на немъ не было на довольно значительное пространство слѣва и справа. Марья Александровна спустилась къ самой водѣ и сѣла на маленькую бѣлую скамеечку, красиво установленную на какомъ-то бѣломъ плоту съ колоннами и украшеніями. Доляновичъ сталъ возлѣ нея, на берегу, не догадываясь, что его ждетъ одно изъ глупѣйшихъ положеній, по первой прихоти капризной хозяйки. Скамья и крошечный плотъ на самомъ ручьѣ были ничто другое, какъ паромъ для кратчайшаго сообщенія между павильономъ и паркомъ. Марьѣ Александровнѣ стоило сдѣлать два движенія рукою, чтобъ очутиться въ десяти шагахъ отъ бассейна, въ сотнѣ шаговъ отъ своего лѣтняго убѣжища. Доляновичъ, предавшись своему краснорѣчію, ничего не соображалъ и не догадывался; онъ не видѣлъ даже тонкой шелковой веревки, которая шла отъ плота на другой берегъ, протягиваясь надъ ручьемъ, пошевеливаясь и хлопая изрѣдка по его поверхности, отчего на водѣ образовывались свѣтлые круги съ змѣистыми полосами. Въ головѣ молодаго человѣка ходилъ какой-то туманъ, искры прыгали передъ его глазами, онъ былъ дѣйствительно влюбленъ и смѣяться надъ нимъ -- казалось дѣломъ опаснымъ.
-- Доляновичъ, сказала Марья Александровна ласковымъ, но твердымъ голосомъ: подойдите сюда. Не облокачивайтесь на скамейку, не становитесь на плотъ, онъ поставленъ для меня одной, двоихъ онъ не сдержитъ. Я слушала васъ терпѣливо, выслушайте и вы меня въ свою очередь. Вы совершенно правы, говоря о моей свободѣ въ отношеніи къ свѣту, вы очень ловко упомянули и о вашей независимости, и о вашихъ ко мнѣ отношеніяхъ. Ни свобода отношеній, ни дружескія чувства не существуютъ безъ откровенности, а я хочу быть совершенно, вполнѣ откровенна съ вами. Выслушайте меня терпѣливо. Вы, подъ вліяніемъ страннаго заблужденія, о которомъ говорить чѣмъ прямѣе, тѣмъ лучше. Вамъ кажется, что сегодня вечеромъ, встрѣтивши васъ, я едва не упада въ обморокъ отъ радости... признайтесь, что и теперь вы тоже думаете?
-- Марья Александровна! перебилъ молодой человѣкъ хозяйку, -- или вы оскорбляете меня, или вы безжалостны въ вашихъ шуткахъ. Si cette perpétuelle bouderie cache la bonté -- elle la cache trop bien.
-- Вовсе нѣтъ, отвѣтила владѣтельница замка:-- и вы сами этого не думаете. Я ждала не васъ, и не васъ встрѣчала въ этотъ вечеръ, добрый мой Доляновичъ. Вы спросите: кого же именно, и вы вправѣ спросить это, потому, что мы дружны съ вами, потому, что я вѣрю искренности вашей и не имѣю ни малѣйшаго желанія мучить кого-нибудь и кого бы то ни было обманывать невозможными надеждами. Но мнѣ трудно будетъ сказать, кого я ждала вечеромъ, въ самую минуту вашего пріѣзда. Я ждала человѣка, который для меня умеръ, котораго, вѣроятно, не узнаю при свиданіи, который въ настоящую минуту для меня одинъ призракъ, одна греза, родившаяся въ этомъ уединеніи. Больше ничего я не могу сказать вамъ, потому что и сама ничего больше не знаю. Завтра, послѣ завтра -- когда-нибудь въ разговорахъ, я буду въ состояніи толковѣе бесѣдовать съ вами, вы съумѣете понять меня, потому что и вы не одинъ разъ передавали мнѣ исторію своихъ ребячествъ и мечтаній: до-тѣхъ-поръ едва ли я скажу что-нибудь опредѣлительное, а теперь прошу васъ объ одномъ только. Не мѣшайте моему отдыху, для него я пріѣхала сюда, для него я бросила ту жизнь, которая слишкомъ долго меня изнуряла. Ваши чувства и ваши рѣчи о прошломъ времени возбуждаютъ во мнѣ одно нравственное утомленіе, а отъ него я должна спасать себя всѣми средствами. Изъ-за нашего разговора я нарушила порядокъ моей деревенской жизни -- безъ всякой радости для себя, да и для васъ также. Прощайте же, cher Доляновичъ, я ужь почти сплю. Идите въ замокъ. Живите у насъ, пока вамъ не надоѣстъ въ нашей крѣпости. Здѣсь никто никого не стѣсняетъ; я первая даю примѣръ въ этомъ случаѣ: видите, я иду спать -- между тѣмъ какъ ужинъ и танцы протянутся до разсвѣта.
И Марья Александровна дружески протянула руку своему спутнику. На первое мгновеніе Доляновичъ будто понялъ все, что ему было высказано: онъ нагнулся и тихо поцѣловалъ руку, ему поданную. Но онъ замедлилъ выпустить ее изъ своихъ рукъ, онъ поцѣловалъ ее еще разъ, еще разъ, десятки разъ, и забылся надъ этой рукой, какъ влюбленный мальчикъ. Молодая хозяйка должна была отдернуть руку и сказать съ отвращеніемъ: "Прощайте, Доляновичъ. Я говорила съ вами по напрасну."
-- Марья Александровна, возразилъ молодой человѣкъ, видимо показывая намѣреніе выбрать на скамьѣ и для себя мѣсто:-- вы шутите и хитрите со мною. Можетъ быть, я чѣмъ-нибудь заслужилъ это, но Бога ради, оставьте вашу отплату до завтра. Что вамъ стоитъ быть привѣтливой на пять минутъ, на пять минутъ поговорить со мной такъ же свѣтло и ласково, какъ бывало прежде? Нельзя надо всѣмъ смѣяться на свѣтѣ. Есть пора, въ которую женщинѣ не слѣдуетъ быть одной, не хорошо быть одной въ мірѣ.
И въ эту торжественную минуту своей страсти, на половинѣ неконченной мысли, Доляновичъ, прислонившійся грудью къ баллюстрадѣ; отдѣлявшей скамейку и Марью Александровну отъ берега, пошатнулся всѣмъ корпусомъ, и, благодаря одной своей ловкости, не упалъ въ воду. Плотъ, казавшійся до того неподвижнымъ, скользнулъ поперегъ ручья, шелковая веревка запрыгала, замокла и засверкала на мѣсяцѣ. Марья Александровна находилась на половинъ пути къ противоположному берегу; самъ Григорій Михайловичъ, съ силой налегши на край плотика, сдѣлалъ то, что давно хотѣла сдѣлать сама хозяйка. На половинѣ пути, Мери коснулась веревки, Доляновичъ на мгновеніе подумалъ, что она испугалась нечаяннаго отплытія, что она хочетъ вернуться къ его берегу. Напрасная надежда! паромъ остановился у крутой дорожки того берега -- хозяйка павильона слишкомъ хорошо знала всѣ пути въ своихъ владѣніяхъ. Между молодыми людьми не было и пятнадцати шаговъ, да эти пятнадцать шаговъ нужно было сдѣлать вплавь -- ручей глядѣлъ глухо и сердито: при всей своей рѣшимости, самъ Доляновичъ не рискнулъ бы на подобную переправу.