Марья Александровна остановилась на берегу и оборотилась къ бѣдному своему спутнику. Прежняя безпредѣльная насмѣшливость выражалась на ея лицѣ; отъ ея зоркаго глаза не скрылись смѣшные скачки, совершенные Доляновичемъ на краю рѣчки въ минуту отплытія парома. Онъ наказалъ себя самъ: его испугъ и досада имѣли видъ до крайности забавный.
-- Идите влѣво, сказала ему хозяйка, кусая губы. Отъ большой тополи прямая дорога ведетъ къ замку.
-- Я не пойду въ замокъ, отрывисто отвѣчалъ Доляновичъ. Я на часахъ передъ вашими владѣніями. Я не хочу терять этой ночи; я не буду спать, ночь слишкомътепла и прекрасна.
-- Только много луннаго свѣту, засмѣявшись прибавила Марья Александровна. Французская ея фраза была колка и безжалостна, но хозяйка замка находилась въ дѣйствительномъ раздраженіи, а такое состояніе духа не хорошо было разбудить въ бывшей невѣстѣ Владислава Сергѣича.
На первую минуту, Доляновичъ почувствовалъ на душѣ что-то холодное и тоскливое; внутренній голосъ шепнулъ ему, что все было покончено между нимъ и обожаемою женщиною. Но дѣтская самоувѣренность взяла свое безъ большихъ усилій. "Съ этой женщиной не зазѣваешься и не соскучишься," сказалъ себѣ Григорій Михайловичъ, "а все-таки любопытно узнать, долго ли станетъ она на меня дуться?"
Часть третья и послѣдняя
I.
Не оставалось ровно никакихъ сомнѣній: графиня Марья Александровна ждала своего бывшаго жениха, ждала его такъ, какъ дочь ждетъ отца, возвратившагося на родину, какъ сестра ждетъ брата, какъ влюбленная дѣвушка ждетъ человѣка, ей полюбившагося. Томительно-страстный позывъ къ прошлому налетѣлъ на все быстро, но не безсознательно. Умъ молодой женщины окрѣпъ за года свѣтскихъ успѣховъ, окрѣпла вмѣстѣ съ нимъ и ея всегдашняя зоркость во взглядѣ. Мери видѣла, сознавала и разпознавала неотразимость своего чувства, послѣ послѣдней бесѣды съ Доляновичемъ, послѣ отвращенія, возбужденнаго въ ней предпріимчивостью пустаго, но когда-то замѣченнаго ею мальчика; она взглянула на свое положеніе еще съ большей ясностью, чѣмъ прежде. Въ лихорадочной безсонницѣ провела Марья Александровна почти вѣсь остатокъ описанной нами ночи. Все спало вокругъ нея, мертвенная тишина царствовала въ великолѣпномъ палаццо штромменбергскомъ, мертвою тишиною были наполнены чудныя окрестности замка со всѣми ихъ аллеями, прудами, рѣчками, бассейнами и бесѣдками. Такую же мертвую неподвижность, такую же парадную пустыню видѣла хозяйка замка во всей своей жизни, во всемъ своемъ существованіи. По мѣрѣ того, какъ ряды напрасно прожитыхъ годовъ изъ сумрака давности возставали передъ ея воображеніемъ, общій ихъ смыслъ становился все страшнѣе и страшнѣе. Одна раззолоченная пустыня, одна долгая, праздная жизнь безъ людей и привязанностей, вотъ все, что различала Марья Александровна въ своей молодости, въ лучшей порѣ своихъ успѣховъ. Юность ея была великолѣпна, шумна и мертва, какъ этотъ громадный старый замокъ, уснувшій послѣ вчерашнихъ увеселеній, какъ этотъ же замокъ, она была пуста и безлюдна для ея сердца. Въ настоящую ночь, по прихоти судьбы, подъ его кровлей сошлась большая часть людей, казавшихся какъ нельзя болѣе близкими къ молодой женщинѣ -- ея мужъ, ея отецъ, двѣ или три свѣтскихъ подруги, наконецъ блестящій и пылкій юноша, ею же когда-то отмѣченный между столичными обожателями. Но которое же изъ этихъ лицъ могло назваться лицомъ, хотя сколько нибудь живымъ для Мери, существомъ, хоть немного родственнымъ для ея сердца? Отецъ ли, съ незапамятнаго времени говорившій съ дочерью не иначе, какъ по-французски, здоровавшійся съ ней на чужомъ языкѣ и проворно спрашивавшій, "не больна ли ты, не случилось ли чего нибудь?" всякій разъ, когда дѣвочка начинала къ нему ласкаться. графъ ли Павелъ Антоновичъ, съ которымъ нельзя было сказать двухъ словъ искреннихъ и сколько нибудь дѣльныхъ, кузина ли Ольга Ѳедоровна, вся погруженная въ свѣтскія сплетни, открыто завидующая всякой пріятельницѣ съ замѣтнымъ положеніемъ въ обществъ? Доляновичъ ли, наконецъ? но при одной мысли объ этомъ неразвитомъ и назойливомъ щеголѣ, Марьѣ Александровнѣ отчего-то становилось стыдно и тяжко... Во всей прошлой жизни, какъ одинокое дерево среди пустыни, какъ свѣтлый родникъ въ голыхъ, созженныхъ солнцемъ скалахъ, у бѣдной женщины былъ одинъ человѣкъ, съ которымъ она когда-то могла говорить и ссорить, который любилъ ее и самъ стоилъ живой привязанности. Этотъ человѣкъ когда-то вызвалъ наружу ея добрыя и дурныя качества, когда-то имѣлъ борьбу съ ея нравственной природой, когда-то былъ для дѣвушки предметомъ думъ и наблюденій. Была ли Мери виновна въ томъ, что раннее вліяніе этого человѣка не ослабѣло, что восемь долгихъ годовъ не принесли съ собой ни одного впечатлѣнія, способнаго изгладить собой впечатлѣнія ея первой юности? Виновна ли она и теперь въ томъ, что вся ея душа тянетъ ея къ единственному свѣтлому солнцу, когда-то ей попавшемуся на пути жизни...
День наступилъ и прошелъ какъ-то смутно для Марьи Александровны. Павелъ Антоновичъ и другіе гости, по предложенію неутомимаго Доляновича, готовились къ представленію живыхъ картинъ и какой-то забавной французской пьесы. Григорій Михайловичъ хорошо зналъ, что хозяйка замка когда-то очень любила такія увеселенія, онъ помнилъ какъ нельзя лучше, что во время одного изъ домашнихъ спектаклей ему довелось въ первый разъ сблизиться съ настоящей властительницей его помысловъ. Онъ ждалъ и имѣлъ право ожидать, что выдумка его заинтересуетъ собой молодую женщину, напомнитъ ей прошлое время... но разсчетъ оказался неудачнымъ. Марья Александровна одобрила проэктъ представленія, но сама отказалась отъ всякой роли. Изъ любезности, она попыталась прослушать одну изъ репетицій, по соскучилась и, зѣвая, ушла въ свои комнаты.
Прошло еще два дня,-- о Владиславѣ Сергѣичѣ все еще не было слуховъ.