Разсказываютъ намъ, что въ дѣлахъ любви неотступное упорство со стороны мужчины есть путь къ вѣрной побѣдѣ; можетъ быть это и справедливо въ отношеніи къ женщинамъ празднымъ и слаборазвитымъ, но мы не довѣряли бы этому вѣрному пути при любви къ женщинѣ опытное и хорошо одаренной отъ природы. Если мужчина, при всемъ своемъ мужскомъ самолюбіи, способенъ выходить изъ терпѣнія отъ преслѣдованій особы, къ которой онъ не можетъ ничего чувствовать, то изъ какой же причины мужская настойчивость будетъ до такой степени обворожительна для прекраснаго пола? По нашему, быть можетъ, ошибочному убѣжденію, нѣтъ ничего опаснѣе, какъ надоѣдать женщинѣ и безпрерывно соваться ей на глаза въ то время, когда она видимо тяготится нашимъ присутствіемъ. Отъ неразсчетливаго упорства въ сердечныхъ дѣлахъ, тысячи людей пропадаютъ безвозвратно, но ихъ исторія никому не памятна и о ней никто не судитъ со вниманіемъ. A Доляновичу слѣдовало бы подумать объ этомъ предметѣ, хотя бы въ первые дни своего пребыванія у графа Павла Антоновича. Онъ видимо досаждалъ Марьѣ Александровнѣ, вторгаясь въ ея садъ и павильонъ подъ всякимъ предлогомъ. Ему даже ни разу не приходила мысль о томъ, что его настойчивость можетъ надоѣсть хозяйки, что, наконецъ, Марья Александровна не имѣетъ и не можетъ имѣть причины быть неискреннею въ своемъ поведеніи. Въ любви Доляновича не сказывалось ничего для нея опаснаго или вызывающаго на скрытность, присутствіе его оживляло замокъ и разнообразило увеселенія; Павелъ Антоновичъ привязался къ нему какъ къ дорогому гостю, слѣдовательно Марья Александровна, не выказывая никакой особенной привѣтливости молодому человѣку, дѣйствовала безо всякихъ разсчетовъ, а по совершенно прямодушному стремленію. Она могла бы, по примѣру прежнихъ лѣтъ, ѣздить верхомъ съ Доляновичемъ, принимать его въ своихъ покояхъ, дѣлать съ нѣтъ уединенныя прогулки, говорить съ нимъ цѣлые вечера и знать, что все это ей дозволено и мужемъ, и свѣтомъ. A между тѣмъ Марья Александровна не дѣлала ничего подобнаго, обходилась съ ротмистромъ, какъ съ Локтевымъ и другими столичными гостями, радовалась его мастерству придумывать забавы, сходилась съ нимъ на прогулкахъ, иногда на репетицію домашняго спектакля и только. Доляновичъ, по избитой методѣ влюбленныхъ, сталъ волочиться за Ольгой Локтевой и другой сосѣдней помѣщицей знатнаго происхожденія: Марья Александровна этого и не замѣтила. Однако наша Мери, можетъ быть сама того не зная, своей холодностью поставила молодаго человѣка въ довольно зловредное состояніе. На первый день онъ былъ влюбленъ въ нее просто, на второй влюбился до изступленія, на третій еще и разозлился въ добавокъ. Доляновичъ веселился и ворочалъ замокъ по старому, но на сердцѣ его скреблись кошки. Онъ все еще былъ убѣжденъ въ томъ, что хозяйка его страшно любитъ и едва не лишилась чувствъ при неожиданной съ нимъ встрѣчѣ. Все для себя выгодное Григорій Михайловичъ помѣшалъ прекрасно, обстоятельства противоположнаго рода нисколько не убавляли его ослѣпленія. Марья Александровна видѣла все, что происходитъ въ душѣ юноши и давно произнесла надъ нимъ вѣчный и неизмѣнимый приговоръ самого неутѣшительнаго свойства. Ей стало скучно съ Доляновичемъ, а еще черезъ день, при рѣдкихъ съ нимъ встрѣчахъ, хозяйка даже перестала ощущать скуку. Когда-то интересовавшій ее юноша сталъ для молодой женщины чѣмъ-то въ родѣ мухи, птицы, бѣгающей по дорожкамъ ея садика, существомъ совершенно лишнимъ, не стоящимъ ни вниманія, ни сожалѣнія даже.
Только черезъ трое сутокъ послѣ того вечера, когда хозяйка замка и Осипъ Карлычъ Тальгофъ встрѣтили Доляновича, думая, что встрѣчаютъ Мережина, въ станціонномъ домъ уѣзднаго городка К., находившагося на десять верстъ отъ замка Штромменберга, очутилась подорожная такъ давно ожидаемаго Владислава Сергѣича. Смотритель, къ которому старикъ Тальгофъ каждое утро пріѣзжалъ навѣдываться о своемъ пріятелѣ, тотчасъ же вспомнилъ приказаніе, переданное ему отъ графа Павла Антоновича и лично, и чрезъ Осипа Карловича, и чрезъ ежедневныхъ посланныхъ. Снявши шапку, онъ подошелъ къ легонькой дорожной бричкѣ новаго пріѣзжаго, вручилъ ему записки отъ графа Штромменберга и отъ Тальгофа, а затѣмъ сообщилъ, что о пріѣзжемъ каждое утро навѣдываются изъ замка, гдѣ сегодня же происходитъ большой праздникъ, и куда хозяева его просятъ явиться безъ замедленія. Проѣзжій прочиталъ объ записки, задумался и даже немного поморщился. Затѣмъ онъ вышелъ изъ экипажа, заказалъ лошадей до Штромменберга и лѣниво прошелъ въ единственную комнату станціонной гостинницы, украшенную довольно скверными картонками, изображавшими лучшіе пейзажи такъ называемой дикой Швейцаріи. Замокъ Павла Антоновича, слава и гордость края, былъ нарисованъ con amore, представляя изъ себя что-то въ родъ семирамидиныхъ чертоговъ, какое то зданіе внѣ мѣста, времени и архитектурныхъ условій. Владиславъ Сергѣичъ сѣлъ у окна и сталъ глядѣть на линію холмовъ, высившихся по берегу Альбаха, на синюю рѣчку, на дальнія рощи и поля, уже покрываемыя первою пеленой осенняго сумрака. Не совершенно угасшая вечерняя заря еще достаточно освѣщала комнату, при свѣтѣ этомъ еще было легко разсмотрѣть черты бывшаго жениха Мери, котораго въ послѣдній разъ мы встрѣчали какъ хорошенькаго и причудливаго мальчика, замѣтнаго однако же между молодежью одного съ нимъ возраста. Съ тѣхъ поръ, за восемь или девять лѣтъ жизни, Владиславъ Сергѣичъ перемѣнился такъ, что его даже узнать было трудно. Онъ перемѣнился къ лучшему, въ этомъ отношеніи даже капризная фантазія его прежней невѣсты могла удовлетвориться совершенно. По странной прихоти природы, часто дѣйствующей наперекоръ законамъ, утвержденнымъ всѣми физіологами, Мережинъ по росту казался гораздо выше и чѣмъ въ то время, когда ему было двадцать пять лѣтъ отъ роду. На лицѣ его не оставалось слѣдовъ дѣтской свѣжести и небольшой полноты, какими оно отличалось въ старое время, за то вся фигура его была стройнѣй и легче, мыслію и выраженіемъ честной души свѣтились его глаза, между тѣмъ какъ въ очертаніи губъ сказывалось мужественное упорство характера, рѣдко замѣтное на красивыхъ русскихъ лицахъ. Отъ раны, а можетъ быть и отъ переѣзда по плохимъ дорогамъ, Владиславъ Сергѣичъ казался утомленнымъ, что также, какъ извѣстно, идетъ ко многимъ лицамъ. Военная форма, отъ которой Мережинъ отвыкъ за границей, придавала его осанкѣ что-то оригинальное и чужеземное, почти всегда остающееся у людей, не привыкшихъ съ дѣтства къ военному наряду. Марья Александровна была счастлива въ своихъ прихотяхъ: такого гостя не стыдно было поджидать съ нетерпѣніемъ.
Только, едва ли Марья Александровна и даже самъ Осипъ Карловичъ Фонъ-Тальгофъ остались бы довольны медлительностью, съ которой пріятель ихъ минувшихъ годовъ собирался въ замокъ. Владиславъ Сергѣичъ радовался примиренію Штромменберговъ и Тальгофовъ, но вовсе не могъ понять, для чего ему-то, по совсѣмъ здоровому и усталому путнику, необходимо тащиться въ замокъ давно забытаго человѣка, гдѣ живетъ и веселится давно забытая женщина, разставшаяся съ нимъ далеко не по дружески. Онъ остановился на той мысли, что безъ сомнѣнія, Александръ Филипповичъ, отецъ графини и старый другъ семейства Мережиныхъ находится въ замкѣ и желаетъ его присутствія. Да и на приглашеніе Павла Антоновича, по его крайней любезности, неприлично было отвѣтить сухой отговоркою. Владиславъ Сергѣичъ рѣшился ѣхать въ замокъ попозже вечеромъ, провести тамъ ночь, можетъ быть пообѣдать тамъ на другой день и уѣхать, выполнивши обязанность, предписанную законами общежитія. Веселости Штромменберга, о которыхъ съ восхищеніемъ и подобострастіемъ разсказалъ смотритель, очень мало привлекали нашего пріятеля: ему хотѣлось скорѣе быть на мѣстѣ, повидаться съ двумя или тремя петербургскими пріятелями, заснуть на своей собственной постели, и хотя на нѣсколько дней позабыть войну, шатанье по чужимъ землямъ, да настоящую дорогу съ ея задержками и утомленіемъ.
Между тѣмъ совершенно стемнѣло, у выхода давно ужо мялись и фыркали крошечныя лошадки, а ямщикъ дремалъ на козлахъ. Владиславъ Сергѣичъ со вздохомъ переодѣлся и сѣлъ въ бричку. Большая часть дороги шла наркомъ штромменбергскихъ владѣній. Изъ полумрака черными купами выдвигались кусты и вѣковыя деревья, рѣка мелькала вдали, черная какъ вороненая сталь, красный уголокъ полнаго мѣсяца прорѣзывался на небѣ, потомъ выползъ и весь мѣсяцъ, огромный и красный. Было самое удобное время для мечты о прошломъ, для воспоминаній старой любви, молодыхъ годовъ, для помысла о женщинѣ, съ ними связанной; но въ душѣ Владислава Сергѣича не оказывалось мѣста для такихъ помысловъ. Цѣлые годы труда, дѣятельной жизни, можетъ быть годы другихъ страстей, совершенно рознили его отъ Мери прошлой его молодости, такъ мило шевелившей своими полными плечиками и такъ жестоко зараженной гангреною дѣвическаго тщеславія. Міръ, когда-то совершенно наполняемый ею, казался Владиславу дѣтскимъ, игрушечнымъ, микроскопическимъ міромъ, по правдѣ сказать, не очень привлекательнымъ. Между этимъ міромъ и настоящими днями лежалъ широкій горизонтъ разумнаго смертнаго, съ событіями, полными слезъ и крови, съ громомъ и поэзіей боевой жизни. Можетъ быть тутъ же мелькали другіе, ясные женскіе образы, можетъ быть, что гораздо важнѣе, женскихъ образовъ было не болѣе одного... но кто въ состояніи передать мысли и ощущенія зрѣлаго человѣка, разъ рѣшившагося устремить пытливый взглядъ на интересы, волновавшія его юность? Ни одна струна въ душѣ Владислава настоящаго не звучала отвѣтно на чувства, пережитыя прежнимъ Владиславомъ, и первый походилъ лишь на послѣдняго --
Какъ старшій братъ, похожій на меньшаго,
Умершаго, оплаканнаго брата!
-- Стой, стой, стой, куда ты скачешь? закричалъ ямщику Владиславъ Сергѣичъ, пробудясь изъ своей задумчивости передъ самымъ замкомъ, разомъ взглянувшимъ на него полусотнею своихъ сіяющихъ окопъ, всякаго вида и всякой формы.
Чухонецъ не отвѣчалъ ничего и только показалъ кнутомъ по направленію къ главному подъѣзду.
-- Знаешь ты замокъ? опять спросилъ его Мережинъ. Возница произнесъ нѣчто среднее между нѣмецкимъ ія и русскимъ ой, что показывало отвѣтъ утвердительный.
-- Здѣсь долженъ быть свой подъѣздъ у гостей, добавилъ путешественникъ:-- объѣзжай большую лѣстницу!