-- Изъ любопытства, перебилъ генералъ Озерскій своимъ офиціальнымъ слогомъ:-- изъ любопытства? когда надо было стать грудью противъ дерзкихъ защитниковъ луны? y pensez-vous, Mary?
-- Я думаю, возразила хозяйка улыбнувшись: -- что и безъ Владислава Сергѣича защитники луны когда же нибудь отъ насъ отвяжутся. Я говорю не объ этомъ. Я не могу только согласить того, какимъ образомъ, съ его понятіями о людяхъ, онъ могъ найти въ себѣ силу на то, чтобъ видѣть столько крови, и чтобъ самому принимать участіе въ жизни, такъ несогласной съ его натурой. И вамъ не были грустны ваши собственные подвиги, Владиславъ Сергѣичъ, и вы долго еще останетесь военнымъ человѣкомъ?
-- Богъ знаетъ, отвѣчалъ нашъ пріятель съ откровенностью: -- за вопросъ вашъ я очень благодаренъ, онъ показываетъ, что вы еще не считаете меня чудакомъ, для васъ постороннимъ. Вы знаете, Марья Александровна, что жизнь моя сложилась очень странно. Жаловаться на нее я не могу, тѣмъ болѣе, что для милліона людей жизнь выходитъ во сто разъ печальнѣе или нелѣпѣе. Вы когда-то звали меня чужестранцомъ и это было совершенно справедливо. Дѣтство мое прошло не на родинѣ, любя ее, я все-таки былъ въ ней гостемъ. Въ двадцать два года отъ роду не сживаются съ роднымъ краемъ, а нашъ Осипъ Карловичъ знаетъ, сколько шатался я по свѣту до пріѣзда въ Россію. Къ какимъ занятіямъ могъ привязаться человѣкъ въ моемъ родѣ, взросшій на чужой жизни, съ дѣтства не сближавшійся со всѣмъ своимъ на свѣтѣ? Я жилъ и служилъ въ Петербургѣ, не зная для чего я это дѣлаю, не видя никакой связи между собою и окружавшимъ меня свѣтомъ. Я жилъ въ деревнѣ, гдѣ, по мѣрѣ малыхъ своихъ силъ, устроилъ все, что можетъ устроить въ ней пріѣзжій гость некорыстолюбиваго свойства и съ добрыми намѣреніями, другаго дѣла себѣ найдти я не могъ, потому что вовсе не зналъ ни простаго русскаго человѣка, ни его простыхъ потребностей. Я опять пустился шататься по свѣту, не отъ спляна: напротивъ того, я много наслаждался и умѣлъ наслаждаться, и все-таки я продолжалъ чувствовать себя лишнимъ, лѣнивымъ, ни къ чему не прицѣпленнымъ существомъ. Война разбудила меня, это былъ громовой ударъ, отъ котораго, кажется мнѣ, не я одинъ проснулся.
-- Ты подалъ хорошій примѣръ, вмѣшался въ разговоръ Александръ Филипповичъ:-- потому что съ пламенной ревностью отозвался на призывъ отечества. Разскажи-ка мнѣ кстати...
-- Нѣтъ, papa, тихо замѣтила Марья Александровна:-- послѣ онъ вамъ все разскажетъ. Вы видите, что мы, какъ настоящіе друзья дѣтства, говоримъ между собой про все, что было съ нами за всѣ эти годы. Я не буду у васъ въ долгу, Владиславъ Сергѣичъ, прибавила она, поднявши свои голубые глаза на разскащика:-- я васъ хотѣла и ждала встрѣтить такимъ, какъ теперь вижу. Какъ же подѣйствовала на васъ перемѣна въ вашей жизни? остались ли вы прежнимъ чужестранцемъ и въ Севастополѣ?..
-- На первое время остался, Марья Александровна, отвѣчалъ Владиславъ, и тонъ его сталъ шутливѣе, потому что ему самому дѣлалось все теплѣе и теплѣе отъ настоящей бесѣды. -- Меня не одного война втянула въ полную перемѣну для всей жизни, со мной пошли на защитниковъ луны люди, какъ кажется, болѣе меня сжившіеся съ своимъ краемъ. И во всѣхъ насъ не было ничего русскаго, мы скорѣе походили на французовъ, которыхъ собирались истребить какъ зайцевъ, наши разговоры м толки превосходно бы шли въ Journal de Saint-Petersbourg, или берлинскія вѣдомости. Побужденіе одно было добрымъ побужденіемъ, а смыслу и толку въ насъ было немного. Большая часть новыхъ воиновъ пристроились къ штабамъ, я былъ такъ счастливъ, что съ немногими другими попалъ въ настоящую строевую службу. Здѣсь мнѣ привелось спать на землѣ и ѣсть кашу, идти впередъ и отступать послѣ дѣла, рядомъ съ первыми русскими людьми, которыхъ я могъ узнать какъ слѣдуетъ, то-есть съ русскими военными людьми, солдатами и офицерами. Война не могла не занять меня, надо быть каменнымъ человѣкомъ, чтобъ отъ нея не встряхнуться нравственно. Но едва ли не болѣе всѣхъ этихъ тревогъ, опасностей, удачъ и рисковъ, занялъ меня міръ, съ которымъ уже мнѣ нельзя было не сжиться. Вѣрьте мнѣ: то, что я узналъ и увидѣлъ, еще никѣмъ не разсказано, хотя тысячи человѣкъ разсказывали о немъ и съ свѣтлой и съ темной стороны. О величіи послѣднихъ событій, о геройствѣ и подвигахъ простыхъ русскихъ людей, вы знаете также мало, какъ знаете о страданіяхъ и бѣдствіяхъ, причиненныхъ войной; оно очень извинительно! и вы, и Тальгофъ порядочные иностранцы, и добрый нашъ генералъ человѣкъ не совсѣмъ русскій: иначе онъ бы не говорилъ такъ кудряво о защитникахъ корана и о русской груди... Довольно будетъ сказать вамъ, что я былъ доволенъ моимъ положеніемъ. Дѣла мои пошли быстро: я уже получилъ возможность имѣть вліяніе на людей, съ которыми сжился какъ товарищъ. Меня люди полюбили въ первый разъ, полюбили не какъ добраго чудака, неспособнаго на злое дѣло, а какъ толковаго и надежнаго человѣка, которому можно поручить сотню и тысячу людей,-- зная, что эти люди не будутъ голодны, притѣснены или обворованы, и зная, что они пойдутъ за нимъ, куда только будетъ имъ сказано. Тутъ и кончается моя недлинная исторія. Вовсе не изъ-за шума или судорожныхъ сильныхъ впечатлѣній я сжился съ военной жизнью; она просто дала мнѣ то, чего я не могъ добиться, сидя на мѣстѣ, читая книги или бесѣдуя съ пріятелями. Многимъ другимъ людямъ она дала то же самое, оттого и они ее любятъ, и я цѣню ее, и останусь тамъ, куда выдвинулъ меня наконецъ счастливый случай.
-- Да, сказала Марья Александровна задумчиво, да, я васъ поняла совершенно. Но съ другой стороны, при вашихъ привычкахъ, развѣ не утомляютъ васъ эти сильныя впечатлѣнія? Неужели вы съ удовольствіемъ приметесь опятъ за бездомную жизнь и пойдете на опасность? Война все-таки не совсѣмъ ваше дѣло, Владиславъ Сергѣичъ.
-- Да она и не протянется долго; повѣрьте мнѣ, что война уже кончена. Я это видѣлъ и при послѣднихъ дѣлахъ, и во Франціи, и въ Англіи, гдѣ сидѣлъ поневолѣ. Кроме выпущено слишкомъ много, и европейская горячка утихла.
-- A отъ вашего штыка скоро раскаются безумцы, понюхавши табаку, прибавилъ Александръ Филипповичъ.
-- Для чего же все штыкъ и орудія истребленія? перебилъ его Осипъ Карловичъ, всегдашній защитникъ спокойствія, уже привыкшій спорить съ генераломъ Озерскимъ всякій день, особенно послѣ обѣда: -- Нѣтъ, ваше превосходительство, я позволю себѣ снова мнѣніе, совершенно вашему взгляду на вещи противное. Наступаетъ время общаго сближенія на добро и мирное преуспѣяніе гражданственности. Намъ хорошо, здѣсь, въ теплой комнатѣ, сидя, говоритъ грозныя слова, но общее изнуреніе силъ, до котораго дошли государства Европы...