-- Хуже всякой дѣвушки! грустно повторила Марья Александровна.-- Да были ли мы съ тобой когда-нибудь дѣвушками, моя бѣдная, моя несчастная подруга? Испытывали ли мы съ тобой когда-нибудь эту сладость дѣвическихъ дѣтскихъ чувствъ, о которыхъ мы всю жизнь нашу отзывались съ усмѣшкою? Я никогда не была дѣвушкой, меня изсушили и обезобразили въ пеленкахъ, я думаю и тебя тоже. Я не знала божественныхъ минутъ дѣвушки, я не испытывала дѣвической любви, той любви, передъ которой, повѣрь, всѣ наши обдуманныя наслажденія -- позоръ и порокъ, скрытый красивымъ названіемъ! Ты больше моего любила, Ольга, ты больше меня наслаждалась и страдала, но позволь спросить у тебя, приближалась ли какая-нибудь минута твоего лучшаго опыта жизни къ безпредѣльной прелести дѣвическаго чувства? Да, мы съ тобой никогда не были дѣвушками, и оттого умремъ жалкими, сухими, изтасканными созданіями. Молились ли мы когда за любимаго человѣка восторженной молитвой ребенка? Помнили ли мы съ тобою пожатіе чьей нибудь руки на цѣлый день, на цѣлый мѣсяцъ, на цѣлый годъ сладкой жизни? Танцуя съ кѣмъ-нибудь, робѣя и умирая отъ трепета, уносились ли мы далеко отъ земли, въ такіе міры, какомъ нѣтъ названія на нашемъ языкѣ? Чье имя однимъ своимъ звукомъ заставляло насъ краснѣть и радостно плакать? О комъ мы когда-нибудь думали цѣлую ночь, накликая на себя безсонницу, и радуясь безсонницѣ? И мы смѣемъ шутить надъ чувствами дѣвушки, надъ понятіями дѣвушки? Да развѣ ты не видишь, что мы жалкіе уроды передъ всякой любящей дѣвушкой, что намъ, во весь остатокъ жизни нашей, не увидать и во снѣ самой тѣни дѣвическихъ наслажденій? Нѣтъ, мы съ тобой никогда не были дѣвушками, бѣдная Ольга!
Слезы тихо катились по лицу Марьи Александровны. Сама Локтева почувствовала, что и у ней навернулись слезы, съ довольно острой болью глазъ. У Ольги Ѳедоровны всегда такъ бывало; она плакала впрочемъ р123;дко, Марья Александровна продолжала говорить, не останавливаясь:
-- Да, мы съ тобой никогда не были дѣвушками, и поздо, и не во-время придется намъ понять это! Дома я тебѣ покажу одинъ листокъ, надъ которымъ эту ночь я, перебирая свои бумаги, плакала горькими слезами. Ты помнишь мою подругу, княжну Надю, которая умерла въ Москвѣ, на второй годъ послѣ своей свадьбы? Надя эта была дѣвушкой, за что мы ее мучили и осмѣивали. Она была влюблена въ армейскаго кирасирскаго поручика, она плакала въ оперѣ, она даже одинъ разъ написала французскіе стихи, съ большими ошибками. Одни стихи она подарила мнѣ, я надъ ними плакала сегодня ночью. Когда мнѣ было шестнадцать лѣтъ, я и Надины сестры умирали отъ смѣха надъ этими стихами. Ты можетъ быть тоже посмѣешься надъ ними, иная строка во весь листъ, а другая самая коротенькая и нескладная. Надя говоритъ въ нихъ, что она въ свою жизнь слыхала много удивительныхъ звуковъ -- соловьевъ въ паркѣ, пѣніе Рубини, журчаніе воды -- que sais-je? Но лучше всѣхъ этихъ звуковъ есть одинъ небесный звукъ. Это звонъ его шпоръ, когда онъ входитъ въ гостиную папаши! Больше ничего не было на листкѣ, Ольга, и я рыдала надъ тѣмъ листкомъ, который, десять лѣтъ тому назадъ ходилъ у насъ по рукамъ, при общемъ хохотѣ. Надя знала то, чего мы не узнаемъ, она была счастливѣе насъ, хотя ея поручика съ небеснымъ звономъ шпоръ выгнали изъ ихъ дома при первомъ удобномъ случаѣ! За то мы съ тобой умнѣй глупой Нади, моя Ольга. Намъ никогда не слышалось небесныхъ звуковъ. На шпоры мы всегда смотрѣли съ неудовольствіемъ, боясь за свои бальныя платья. Ни отъ чьей походки наше сердце не заливалось горячей дѣвической кровью. Мы мало плакали, а смѣялись много,-- иногда слишкомъ много. Мы умнѣе Нади, мы никогда не были глупыми дѣвочками:-- не правда ли, Ольга?
-- Мери, другъ мой Мери, говорила Локтева:-- встревожившись и отирая платкомъ горячія слезы молодой хозяйки:-- Meри, время ли теперь? Послѣ, послѣ ты мнѣ все разскажешь. Посмотри, мы пріѣхали.
По указанію Ольги Ѳедоровны, коляска остановилась въ уединенной аллеѣ, шагахъ во ста отъ Эристовой башни, сумрачно выглядывавшей изъ-за пожолтѣлыхъ и полуобнаженныхъ деревьевъ. Марья Александровна отправилась съ обычнымъ своимъ самообладаніемъ, слезы ея тотчасъ же обсохли, хотя слѣды сильнаго внутренняго раздраженія еще были ясно видны и на щокахъ ея, и въ ея неровной походкѣ. Занимательность предстоящей сцены однако дала другое направленіе мыслямъ нашей героини. Ей стало чрезвычайно любопытно увидѣть двоихъ молодыхъ мужчинъ, можетъ быть рѣшившихся раскроить другъ другу голову. Не опасаясь никакой катастрофы и вѣря въ свое могущество, Марья Александровна получила всю возможность быть наблюдательницей всего, что можетъ произойти. Поведеніе Владислава занимало ее въ особенности; по шутливому выраженію Локтевой, она находилась въ положеніи англичанки, влюбленной въ Маріо, передъ появленіемъ на сцену ея дорогаго тенора.
Охотничій павильонъ и тиръ, при немъ устроенный, находились въ двухъ шагахъ отъ Эристовой башни и почтя къ ней примыкали. При теперешней системѣ нарѣзнаго оружія пуля летятъ весьма далеко, и это обстоятельство, побуждающее къ большой осторожности, заставило Павла Антоновича воспользоваться стѣной башни, какъ валомъ. Цѣль для карабиновъ упиралась въ самую твердыню, подъ которой когда-то наши предки бились съ ливонскими рыцарями; ближе къ павильону виднѣлась другая бѣлая цѣль, для пистолетовъ. Камень, изъ котораго было сложено все зданіе, по странной крѣпости своей, могъ отбивать пули и кидать ихъ въ сторону; во избѣжаніе этого, подножіе башня было наскоро забрано досками. Дамы вошли въ павильонъ, встрѣтили тамъ егеря, взяли отъ него ключъ, а самого его услали въ замокъ, давши ему денегъ и строго воспретивъ возвращаться до семи часовъ. Затѣмъ онѣ помѣстились въ комнатp3;, гдѣ хранилось оружіе, порохъ и пули; кромѣ этой комнаты, въ павильонѣ былъ только крытый выступной балконъ со скамейками, съ которыхъ можно было стрѣлять въ обѣ цѣли. И павильонъ и башня окружались густымъ лѣсомъ. Противникамъ предстояло сойтись не иначе, какъ или на сырой площадкѣ у цѣлей, или въ комнатѣ съ оружіемъ, гдѣ не было ни дивановъ, ни стульевъ, или, что всего вѣроятнѣе, на крытомъ балконѣ для стрѣльбы. Марья Александровна и Локтева не думали скрываться, однако притворили дверь балкона, чтобъ явившись неожиданно; болѣе озадачить жданыхъ гостей.
-- Теперь непріятель не опасенъ, весело сказала Ольга Ѳедоровна, глядя на ящикъ съ пистолетами, и на стѣны маленькой залы, увѣшанной ружьями: -- весь его арсеналъ во власти союзниковъ.
IV.
Марья Александровна, ничего не отвѣчая, спустила гардины на всѣхъ окнахъ залы, и помѣстилась около большаго окна, выходившаго на балконъ. Въ маленькій промежутокъ, между стѣной и занавѣсомъ, ей легко было оглядывать и балконъ, и скамьи на немъ, и площадку передъ охотничьимъ павильономъ.
Обѣ дамы сѣли и стали прислушиваться. Вдали, по направленію къ замку, глухо пробило шесть часовъ, наступила пора для условленнаго свиданія. Сквозь прозрачный утренній воздухъ издалека донесся до слуха Марьи Александровны шумъ чьихъ-то шаговъ, быстрыхъ и порывистыхъ. Валежникъ хрустѣлъ въ лѣсу, кто-то шелъ къ павильону, но шелъ не по дороги или тропинкѣ, а цѣликомъ между деревьями, какъ ходятъ звѣри.-- Иванъ! раздался голосъ Доляновича. Иванъ, то-есть старый егерь, находился далеко и не далъ отвѣта. Черезъ минуту на балконѣ очутился самъ ротмистръ Григорій Михайловичъ, блѣдный, сердитый и красивый почти столько же, сколько онъ былъ красивъ ночью, въ минуты своего безумнаго задора. Онъ былъ въ грязи и въ водъ по колѣно.-- Иванъ! бездѣльникъ! закричалъ онъ еще разъ понапрасну. Съ гнѣвнымъ движеніемъ хотѣлъ онъ толкнуть дверь въ ту комнату, гдѣ стояли дамы; но въ тоже мгновеніе лицо его измѣнилось и движенія стали менѣе быстры. Передъ нимъ стоялъ Владиславъ Сергаичъ, подъѣхавшій къ охотничьему домику со стороны большой дороги. По видимому, старшій изъ противниковъ не дѣлалъ никакой тайны изъ условленнаго свиданія, легкая дорожная бричка, въ которой онъ пріѣхалъ, остановилась въ самомъ недалекомъ разстояніи отъ площадки.