-- Павелъ, сказалъ баровъ Антонъ Конрадовичъ, съ усиліемъ приподнимаясь на подушкахъ:-- Павелъ, ты ждалъ отъ меня гнѣвныхъ словъ за все то, что ты, повинуясь безумной женѣ своей, надѣлалъ въ Штромменбергѣ? Будь покоенъ на этотъ счетъ! Ты распоряжался не своимъ богатствомъ. Нашей фамиліи и твоимъ дѣтямъ не видать больше владѣній Штромменбергскихъ.
-- Батюшка... сказалъ Павелъ Антоновичъ, тревожно глядя на больнаго.
-- Ты думаешь, что я брежу, продолжалъ старый графъ:-- и очень ошибаешься въ этомъ. Чтобъ лучше убѣдить тебя, будемъ говорить связнѣе. По приказанію жены твоей, ты велѣлъ вывезти вещи, мебель, оружіе и картины изъ замка. Твои рабочіе не обошли даже комнаты твоего дѣда, въ которой мы сидимъ теперь и откуда выносилась мебель, въ тотъ самый часъ, когда я пріѣхалъ въ замокъ. Твои рабочіе обобрали чердаки и подвалы, обшарили углы, забытые самыми старыми жильцами замка. Они переломали бюро моего отца, то самое, что теперь стоитъ передъ тобою. Они отыскали даже шкатулку, въ которой держалъ онъ свои бумаги, и которую я, послѣ его смерти, во всемъ замкѣ искалъ понапрасну... Тутъ старикъ ослабѣлъ и закашлялся, утомленный долгою рѣчью.
-- Ты теперь вѣришь, что я не заговариваюсь? началъ онъ немного оправившись, и я могу говорить короче. Ты знаешь лучше меня, почему послѣ отца я вездѣ искалъ бумагъ на мое имя... Ты знаешь, что исторія съ докторомъ Тальгоффмъ, старая и для всѣхъ ясная исторія, въ нашемъ семействъ не разъяснена до этого времени. Отецъ мой умеръ въ полной памяти, хоть его окружали родные, желавшіе представить его сумасшедшимъ... Сынъ мой Павелъ, въ отысканномъ ящикѣ нашлась бумага на мое имя, писанная моимъ отцомъ и твоимъ дѣдомъ, графомъ Конрадомъ Павломъ, за два дня до смерти. Онъ спряталъ ее въ потаенный ящикъ, потому что не довѣрялъ родственникамъ, его окружавшимъ; по всему видно, что, считая себя не такъ близкимъ къ смерти, онъ хотѣлъ переслать его мнѣ съ вѣрнымъ посланнымъ, но смерть помѣшала его намѣренію. Бумага эта... бумага эта... я не могу сказать тебѣ, что въ ней написано. Пусть Богъ умилосердится надъ великимъ преступникомъ, моимъ отцомъ и твоимъ дѣдомъ... Вотъ она, читай ее въ слухъ, мнѣ еще хочется слышать твой голосъ. И онъ передалъ сыну листъ, о которомъ говорилось въ предъидущей главѣ.
Павелъ Антоновичъ почтительно раскрылъ его и прочелъ слѣдующее: "Сыну моему, графу Антону Конрадовичу Тальгофу фонъ Штромменбергу.
"Во имя Всемогущаго Бога, я, отецъ твой, Конрадъ Павелъ Тальгофъ фонъ-Штромменбергъ, находясь въ полной памяти и предвидя близящуюся мою кончину, но имѣя полное основаніе не довѣрять своихъ тайнъ родственникамъ нашимъ, нынѣ въ замкѣ проживающимъ, завѣщаю и объявляю тебѣ слѣдующее... Великое преступленіе тяготѣетъ надо мною и память о немъ отравляетъ мои послѣднія минуты. Тебѣ поручаю я выполнить послѣднюю мою волю и снять съ грѣшной души моей хотя часть заслуженнаго мною..." Тутъ старый графъ прервалъ чтеніе сына.
-- Читай про себя, сказалъ онъ глухо. Читай, читай скорѣе...
Чѣмъ далѣе читалъ Павелъ Антоновичъ; тѣмъ болѣе горя и ужаса выражалось на лицѣ толстяка. Должно быть, слухи о смерти стараго Тальгофа имѣли свое основаніе.
Завѣщаніе кончилось такими словами: -- "обо всемъ передать наслѣдникамъ Тальгофа, и вернуть имъ все, такимъ страшнымъ путемъ пріобрѣтенное состояніе, какъ честному дворянину и благородному человѣку подобаетъ. Аминь."
-- Что ты скажешь объ этомъ дѣлѣ? спросилъ старый баровъ, съ особенной тревогой прослѣдивъ глазами за тѣмъ, какъ Павелъ Антоновичъ прочиталъ завѣщаніе, и положилъ его въ боковой карманъ, акуратно свернувши.