-- Въ этомъ дѣлѣ нѣтъ ни вопросовъ, ни сомнѣнія, тихо сказалъ сынъ старика и вслѣдъ за своимъ рыцарскимъ отвѣтомъ, зарыдалъ по-дѣтски.-- Мери! что будетъ съ моей Мери! произнесъ онъ съ отчаяніемъ.
-- Она несетъ заслуженное наказаніе, угрюмо отвѣтилъ старикъ, нахмуривши брови при имени невѣстки. Вы не умрете съ голоду. A коли ей нужно еще что-нибудь, пусть она попроситъ себѣ пенсіи у Тальгофовъ, вашихъ пріятелей. Она выходила за тебя, любя другаго. Она хотѣла тѣшиться нашимъ богатствомъ и нашимъ замкомъ, пускай теперь жнетъ она то, что посѣяла. Только и тебѣ, продолжалъ старикъ съ видомъ укоризны, не будетъ счастія на свѣта, бѣдный мой. Павелъ. Не преступленіе твоего дѣда, не кровавое пятно, открывшееся на фамиліи нашей, тебя поразили: тебѣ жаль денегъ и владѣній; да и не для себя жаль, а просто оттого, что нельзя ихъ кинуть подъ ноги женщинѣ, тебя околдовавшей. Ты не заплакалъ о своемъ дѣдѣ, не вспомнилъ о его предсмертныхъ мукахъ, не подумалъ о томъ, какъ тяжко было ему писать своему сыну такое признаніе... Ты заплакалъ о томъ, что твоей женѣ больше не придется скликать своихъ любовниковъ въ штромменбергскій нашъ замокъ...
Павелъ Антоновичъ не отвѣчалъ ничего, хотя послѣднія слова отца были и оскорбительны. Сынъ и отецъ плохо разумѣли другъ друга, между послѣднимъ графомъ, воспитаннымъ на полуфеодальный манеръ, и толстымъ супругомъ петербургской молодой дамы, какъ будто лѣжало нѣсколько столѣтій.
-- Ну, сказалъ старый владѣтель замка, привставши на своей постели:-- что сдѣлано, того ужь не перемѣнишь. Преступленіе предка не дѣлаетъ тебя преступникомъ, помни что ты все-таки графъ Тальгофъ фонъ-Штромменбергъ, что при тебѣ и честь твоя, и твое имя, и славныя заслуги всего нашего рода. Одно и приказываю тебѣ: оставь при себѣ замокъ, не продавай его, не смей разставаться съ нимъ, это мое послѣднее приказаніе. Продай земли, заложи все, что подъ рукою, сдѣлай долги, проси пособій... даже проси пособій, но не смѣй никому отдавать замка. Замокъ долженъ остаться за тобою, безъ этого нѣтъ тебѣ...
Съ Антономъ Конрадовичемъ опять начался бредъ, и вплоть до слѣдующаго вечера онъ оставался почти въ безпамятствѣ. Только часамъ къ осьми по-полудни онъ немного оправился и потребовалъ къ себѣ сына, который, утомившись дорогою и хлопотами, дремалъ въ сосѣднемъ покоѣ. Большой каминъ также топился около постели умирающаго, какъ и въ ночь пріѣзда его сына, докторъ и пасторъ, находившіеся возлѣ старика, встали и ушли изъ комнаты, притворивъ за собой двери. Смерть уже носилась надъ отцемъ Павла Антоновича, но старый графъ словно не думалъ о кончинѣ, глаза его блистали лихорадочнымъ пламенемъ, движенія были безпокойны, сухи и порывисты. Когда-то энергическая душа захватила кратковременный перевѣсъ надъ изнеможеннымъ тѣломъ. При входѣ сына, старикъ окинулъ глазами всю комнату и положилъ палецъ на губы...
Павелъ Антоновичъ присѣлъ у постели и заботливо поправилъ одѣяло.
-- Оставь, прошепталъ старикъ. Теперь не до того -- время дорого. Мы одни? продолжалъ онъ, опять окинувъ комнату быстрымъ взглядомъ. Здѣсь нѣтъ никого? Я плохо вижу. Мы одни съ тобою?
-- Одни, одни, нѣсколько разъ повторилъ Павелъ Антоновичъ съ изумленіемъ.
-- Хорошо, ты меня не обманешь. Притвори дверь -- людямъ вѣрить не надо. Подойди же сюда, слушай меня, Павелъ.
Старый графъ вдругъ замолчалъ, казалось, его языку было трудно справиться съ обиліемъ мыслей, налетавшихъ на умирающаго.