Сынъ хотѣлъ подать ему воды, но графъ придержалъ его руку, прошептавши -- "нѣкогда, нѣкогда, скорѣе къ дѣлу."
Затѣмъ онъ привсталъ на кровати и выпрямился.-- Павелъ, сказалъ онъ, слава Штромменберговъ не можетъ погибнуть. Наша фамилія не должна быть нищенской фамиліей. Голякамъ, которыхъ кормили наши предки, не достанутся владѣнія штромменбергскія. Понимаешь ты меня, Павелъ?...
-- Успокойтесь, успокойтесь, батюшка, говорилъ толстякъ, смутно догадываясь о томъ, что занимаетъ умирающаго.
-- Ничего, я успокоюсь очень скоро. Ты меня понялъ. Дѣдъ твой запятналъ себя кровью роднаго человѣка, чтобъ сохранить блескъ своего рода. Я дѣлаю то же. Я все беру на себя. Я отвѣчу передъ Богомъ -- ты правъ передъ Нимъ и передъ людьми. У тебя эта бумага? Вынь ее, вынь, покажи ее мнѣ, дѣлай то, что я приказываю....
Павелъ Антоновичъ, не вполнѣ понимая всю рѣчь, однакоже вынулъ изъ кармана тотъ листъ, который оставался тамъ со дня вчерашняго разговора. Однако по какому-то инстинкту, онъ въ тоже время отошелъ отъ постели. Старый графъ протянулъ руку, но рука его блуждала въ пространствѣ, глаза худо видѣли, онъ не могъ дать себѣ отчета, отчего роковая бумага ему не дается.
-- Батюшка, между тѣмъъ говорилъ Павелъ Антоновичъ твердымъ голосомъ, что вы хотите дѣлать? Вы видите, что бумага при мнѣ. Этоисповѣдь и завѣщаніе отца вашего.
-- Да, да, бормоталъ старикъ, надо торопиться. Притвори дверь, стань къ камину. Бумага у тебя въ рукахъ, я это вижу, Павелъ, вдругъ прибавилъ старикъ рѣзкимъ голосомъ, кинь ее сейчасъ въ огонь,-- въ огонь -- въ огонь. Я беру на себя все; я одинъ отвѣчаю передъ Богомъ... Кинь ее въ огонь... что-жъ ты молчишь, чтожъ ты не дѣлаешь, что я приказываю?.. Кинь ее въ огонь, или я самъ....
Въ отвѣтъ на эти слова Павелъ Антоновичъ свернулъ бумагу, вложилъ ее въ карманъ и застегнулъ сюртукъ на глухо. Въ эту грустную минуту, онъ былъ спокоенъ и величавъ, такъ какъ вѣроятно никогда не бывалъ величавъ въ лучшую пору своей юности. Старая рыцарская кровь заговорила въ потомкѣ старинныхъ рыцарей.
-- Никогда! только сказалъ онъ и обернулся къ постели, твердо рѣшаясь выдержать всю сцену, не отступивши шага отъ своей рѣшимости. Онъ ждалъ проклятія, предсмертныхъ стоновъ и раздирающаго душу зрѣлища. Къ удивленію, все было тихо: старый графъ сидѣлъ въ напряженномъ положеніи, держась лѣвой рукой за массивное кресло, стоявшее около постели. Рука была холодна, сердце не билось. Графа Антона Конрадовича уже не было на свѣтѣ.
Такимъ образомъ совершилось неожиданное паденіе древняго дома Тальгофовъ фонъ-Штромменберговъ, и надо отдать полную справедливость послѣднему представителю этой линіи: -- графъ Павелъ Антоновичъ поступилъ во всѣмъ дѣлѣ истиннымъ джентльменомъ и рыцаремъ. Какъ передалъ онъ женъ своей исторію катастрофы, о чемъ говорилъ онъ съ нею въ день своего возвращенія въ столицу, того никто не знаетъ. Но напрасно разные крючкотворы и сумасбродныя старухи-родственницы склоняли Павла Антоновича къ проволочкамъ; напрасно Осипъ Карловичъ Тальгофъ напрашивался въ посредники между разбогатѣвшей и обнищавшею линіями: мужъ Марьи Александровны не оставилъ себѣ одного стула изъ чужихъ вещей, ни одной десятины изъ чужихъ владѣній, кромѣ опустошеннаго замка и садовъ, къ нему принадлежавшихъ. Вмѣстѣ съ женой онъ окончательно бросилъ якорь въ домѣ генерала Озерскаго, распустилъ прислугу, изъ лошадей оставилъ себѣ одну пару, уничтожилъ пріемные дни, отказался отъ частыхъ выѣздовъ. Ни онъ, ни Марья Александровна не позволили себѣ одной жалобы на судьбу, ни одной слезы, ни одного вздоха при чужихъ людяхъ. Въ самое короткое время передача наслѣдства была совершена; профессоръ Тальгофъ, съ неутомимостію честнаго человѣка успѣлъ смягчить всѣ угловатости при дѣлахъ, и пользуясь довѣренностью своего родителя, устроить дѣло не только быстрымъ, но и почетнымъ для обѣихъ сторонъ способомъ. Въ іюнѣ мѣсяцѣ на петербургскихъ дачахъ много говорилось о Марьѣ Александровнѣ и ея мужѣ, какъ о герояхъ честности, достойныхъ лучшей доли. Въ іюлѣ вспоминалось уже объ одной Марьѣ Александровнѣ, въ августѣ и о ней забылъ городъ. Павелъ Антоновичъ и супруга его мирно жили у стараго генерала Озерскаго, занимая комнатъ десять, проживая тысячь пять серебромъ, не нуждаясь ни мало и имѣя въ перспективѣ нѣсколько наслѣдствъ, конечно не милліонныхъ, но довольно значительныхъ. Тысячи независимыхъ семействъ сочли бы себя счастливыми, имѣя такія средства къ жизни и такія надежды въ будущемъ.