-- Это не можно сд ѣ лать, перебила Пашенька. Прощайте.
-- Другъ мой, милое мое дитя! въ свою очередь перебилъ ее нашъ чудакъ:-- позвольте говорить съ вами вашимъ же языкомъ, языкомъ сердца, а не свѣта. Я хочу, чтобъ вы были обезпечены, хочу, чтобъ семейство ваше не знало бѣдности. Желаніе это можетъ показаться неловкимъ, если его судить по обыкновеннымъ житейскимъ понятіямъ, но въ-сущности оно не можетъ ни оскорбить васъ, ни сдѣлать мнѣ особенной чести, ни придать мнѣ роли благодѣтеля, ни связать васъ въ чувствахъ вашихъ. Мы сошлись съ вами наперекоръ условіямъ житейскимъ; пріязнь моя къ вамъ не подходитъ ни подъ какіе законы общежитія. Еслибъ я отдалъ вамъ даже часть моей жизни, могли ли бъ вы и тогда считать себя обязанною относительно меня? Не вы, Пашенька, одолжены мнѣ, но я одолженъ вами; не вамъ, но мнѣ пришлось получить отъ васъ то, чего не купишь деньгами, не пріобрѣтешь никакимъ опытомъ. Благодаря вамъ, я былъ счастливъ около года; благодаря вамъ, я столько времени имѣлъ цѣль въ жизни и поле для дѣятельности; вы украсили часть моей жизни; вы оживили на-время всѣ мои помыслы; вы заставляли меня жить и чувствовать, что я живу. Вы не виноваты въ томъ, что мой отдыхъ не длился долго, что за сладкимъ сномъ послѣдовало тяжкое пробужденіе... Если глядѣть на одну минуту пробужденія, то прійдется ли цѣнить отрадную грезу, свѣтлую мысль, дни прошлаго счастія? Благодарю васъ за все и благодарю горячо, искренно, пламенно. Итакъ, не лишайте же меня послѣдней отрады -- желанія быть вамъ полезнымъ; не прибавляйте новаго огорченія къ старымъ: день этотъ и безъ того для меня тяжелъ. Прощайте же, другъ мой, и помните мою просьбу.
-- Это не можно сдѣлать, повторила Пашенька, отирая слезы. Прощайте.
Викторъ Арсеньевичъ не слышалъ послѣднихъ словъ своей гостьи. Анна Ѳедоровна уже шаркала ногами въ залѣ, и надо было поскорѣе спасаться. Съ великой тоской въ груди нашъ пріятель пробрался по аллеямъ въ домикъ садовника, велѣлъ потребовать къ себѣ главнаго своего служителя, отдалъ ему приказанія насчетъ обѣда и распоряженій съ гостями: для себя же велѣлъ осѣдлать лошадь и доѣхалъ на ней до города не оглядываясь. На его счастіе еще не было шести часовъ, когда онъ прибылъ туда; въ этотъ же день дилижансъ шелъ до Петербурга и почтовая карета стояла передъ конторой въ полной готовности. На слѣдующее утро эксцентрическій человѣкъ находился уже въ квартирѣ брата своего Алексѣя Арсеньевича, за сто слишкомъ верстъ отъ Пашеньки В--ой.
X.
Черезъ мѣсяцъ послѣ объясненія, нами описаннаго, Викторъ Арсеньевичъ, съ отчаянія сдѣлавшійся страстнымъ любителемъ древнихъ солонокъ и табакерокъ, сидѣлъ одинъ-одинёхонекъ въ кабинетѣ брата, укладывая запасъ только-что пріобрѣтенныхъ имъ рѣдкостей для отправки въ деревню. Въ это время доложено ему было, что какой-то молодой музыкантъ дожидается его въ гостиной. Викторъ Арсеньевичъ состроилъ кислѣйшую гримасу; но, сообразивъ, что пора стоитъ лѣтняя, музыканты же опасны только въ періодъ великаго поста, приказалъ просить незнакомаго посѣтителя. Каково же было удивленіе нашего пріятеля, когда на порогѣ показался высокій молодой человѣкъ, съ локонами до плечъ, и, подойдя къ хозяину, сказалъ немного-сконфуженнымъ, но пріятнымъ и твердымъ голосомъ: "честь имѣю представить себя: Францъ Гартманъ, кандидатъ Дерптскаго Университета".
Быстро оправясь, Викторъ Арсеньевичъ пожалъ руку юношѣ, пригласилъ его садиться и самъ сѣлъ противъ него. Нѣсколько времени оба Пашенькина поклонника, счастливый и несчастный, глядѣли другъ на друга съ любопытствомъ. Францъ Гартманъ, принятый служителями за музыканта, имѣлъ отъ-роду съ небольшимъ лѣтъ двадцать; онъ былъ замѣчательно-хорошъ собою, даже смѣшно-хорошъ собою -- такъ значительно переходили его физическія достоинства за границы красоты, дозволенной мужчинѣ. Посреди древняго нѣмецкаго города, или на картинѣ, представляющей что-нибудь изъ исторіи среднихъ вѣковъ, подобное лицо могло бы свести съ ума не одну женщину; но въ наше прозаическое время да еще посреди щегольскаго кабинета à la renaissance, оно казалось немного-забавнымъ. Въ своемъ зеленомъ фракѣ студіозусъ Францъ Гартманъ напоминалъ собой или какого-нибудь Фердинанда шиллеровой драмы, или красивыхъ молодыхъ актёровъ, играющихъ на нѣмецкой сценѣ роль стрѣлковъ и форшмейстеровъ, или, наконецъ, одного изъ музыкантовъ, взявшихъ себѣ въ образецъ наружность, прическу и костюмъ Листа. Въ довершеніе странности, юноша говорилъ порусски медленно и театрально, сохраняя тотъ тонкій акцентъ, по которому стараго дерптскаго студента узнаёшь черезъ десять лѣтъ послѣ выпуска. Таково было первое впечатлѣніе, произведенное Гартманомъ на своего соперника. Оба они промолчали немного и наглядѣлись другъ на друга до-сыта. Кандидатъ первый прервалъ молчаніе, сказавъ:
-- Я имѣю къ вамъ поклонъ, привѣтствіе и маленькое порученіе отъ нашей доброй общей пріятельницы Прасковьи Михайловны.
-- Гдѣ она? здорова ли она? весела ли? Когда ваша свадьба? быстро спросилъ Викторъ Арсеньевичъ и потомъ прибавилъ поспокойнѣе: -- васъ не должна удивлять моя привязанность къ вашей невѣстѣ; я ее знаю давно и люблю такъ, какъ ее всѣ любятъ.
-- Прасковья Михайловна, отвѣтствовалъ Гартманъ: -- здорова, живетъ у своей матери, и свадьба наша состоится въ будущемъ мѣсяцѣ.