-- Пашенька, добрая, безцѣнная Пашенька! съ восторгомъ сказалъ Викторъ Арсеньевичъ, завладѣвъ рукой своей гостьи и цалуя ее съ невыразимымъ наслажденіемъ: -- милый и дорогой другъ, передъ вами напрасно скрываться; да я скрываться и не намѣренъ. Вы могли примѣтить впечатлѣніе, произведенное на меня первымъ нашимъ свиданіемъ; вы достаточно знаете меня и можете вѣрить чистотѣ моей безпредѣльной привязанности. Около года я наблюдалъ за вами, любовался вами, любилъ васъ, видѣлъ и теперь вижу въ васъ истинное сокровище, цѣль всей моей жизни. Простите меня за то, что я смѣло заботился о васъ, не выжидая вашего согласія, что я разсчитывалъ на взаимность вашу, можетъ-быть, слишкомъ-самонадѣянно. Домъ этотъ и все, что вы здѣсь видите, принадлежитъ вамъ законнымъ образомъ, независимо отъ вашего рѣшенія, независимо отъ результата нашихъ объясненій. Но мнѣ совѣстно говорить объ этихъ пустякахъ, пока вопросъ жизни и смерти еще остается неразрѣшеннымъ. Скажите мнѣ одно милое слово, Пашенька, или улыбнитесь одной изъ вашихъ улыбокъ, которыя отвѣчаютъ и говорятъ лучше всѣхъ рѣчей на свѣтѣ.
-- Боже мой! Боже мой! снова вскричала дѣвушка, освободивъ руку свою изъ руки Самборскаго и въ свою очередь, съ врожденнымъ инстинкту ласковости взглядомъ заставляя простить себѣ это движеніе: -- не-уже-ли мнѣ на своемъ вѣку суждено столько разъ огорчать людей, мнѣ преданныхъ? Не-уже-ли я одна на свѣтѣ вижу чужія мысли, не выдавая своихъ? Не-уже-ли вы, слѣдя за мной столько времени, не знаете, что мое сердце не принадлежитъ мнѣ, что я почти невѣста, что я давно люблю молодаго человѣка, знакомаго и вамъ и всему городу? У мамаши же бы не разъ слыхали про Франца Гартмана, котораго я зову женихомъ съ-тѣхъ-поръ, какъ говорить выучилась. Не-уже-ли я способна говорить въ шутку такое слово?.. Боже мой! какъ мнѣ горько за васъ, добрый другъ, но я права передъ вами. Съ первыхъ дней знакомства нашего я давала вамъ всѣ случаи сблизиться со мной, узнать мое положеніе, отказаться отъ вашей цѣли, за которую я все-таки благодарна вамъ, какъ никто на свѣтѣ. Вы предпочли обратиться къ мамашѣ, запутать старушку и почти поселить между нами несогласіе. Въ день моего отъѣзда я искала, ждала случая говорить съ вами: вы уѣхали изъ города не повидавшись со мною. На этихъ дняхъ я удерживала васъ на фермѣ: вы скорѣе убѣжали, чѣмъ уѣхали! Вы хотѣли изумить меня нечаянностью, а я давно знала все и страдала, не имѣя средствъ остановить васъ. Богъ заплатитъ вамъ за вашу любовь и пошлетъ вамъ жену во сто разъ лучше Пашеньки, а Пашенька будетъ васъ всегда любить какъ друга и брата. Простите меня еще разъ, я права передъ вами. Дѣвушка не можетъ сама сказать перваго слова. Я должна была остеречь васъ, но не умѣла, не могла, не имѣла силы на это!
Викторъ Арсеньевичъ стоялъ, холодный и безнадежный, какъ стоитъ храбрый, но малочисленный отрядъ, внезапно-попавшійся подъ огонь безчисленнаго непріятеля. Одинъ путь оставался ему: онъ не хотѣлъ безъ боя потерять свои надежды, свои фантазіи, свое блаженство, всѣ годы счастливой жизни впереди.
-- Пашенька, сказалъ онъ:-- выслушайте же меня какъ брата и друга. Богъ далъ вамъ способности необыкновенныя въ женщинахъ и тѣмъ самымъ указалъ вамъ дѣятельность далеко выше той, посреди которой вы до-сихъ-поръ жили. Соберите же всѣ свои силы, призовите на помощь природную проницательность вашу и дайте отвѣтъ на мое предложеніе. Если вы дѣйствительно безконечно любите студента Гартмана, любите его такъ, какъ я люблю васъ, ваша вѣрность избранному человѣку выше всѣхъ соображеній разума, въ такомъ случаѣ пріискивать доводы -- дѣло безполезное; но если эта привязанность не что иное, какъ капризъ дѣтства, неясное влеченіе юности (потому-что при всемъ вашемъ умѣ вы все-таки скорѣе дѣвочка, чѣмъ дѣвица опытная), въ такомъ случаѣ взвѣсьте и строго взвѣсьте послѣдствія брака по разсчету и брака по романической привязанности. Пріймите въ соображеніе съ одной стороны весь почетъ, всю жизнь, исполненную довольства и добра, которые ждутъ васъ со мною, съ другой стороны, быстрый конецъ вѣтренной привязанности, узкую рамку дѣятельности, всю прозу провинціальнаго быта, куда вы приготовляетесь броситься... Милая Пашенька, въ женщинѣ живетъ и проситъ жизни не одно сердце: въ женщинѣ, развитой такъ, какъ вы. и такъ же щедро одаренной судьбою, должно жить стремленіе къ силѣ и пользѣ, къ вліянію на другихъ людей, къ изяществу и свѣту, пожалуй даже къ блеску и роскоши. Разсчитайте правильно...
-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! произнесла дѣвушка, видимо стремясь покончить разговоръ, ее тяготившій: -- нѣтъ, не говорите ничего болѣе, не терзайте и себя и меня! Разсчитывать я теперь не умѣю, или, лучше сказать, я разочла все, и одинъ только Богъ можетъ измѣнить мои намѣренія. Вы забыли, что въ вашемъ свѣтѣ не найдти мнѣ первой роскоши жизни, первой дѣятельности для женщины -- любви къ любящему меня человѣку -- долгой ли, короткой ли любви, про то я уже судить не могу и не въ-правѣ. Я не знаю, какъ это дѣлается, но убѣждена всей душой въ одномъ: я права, я болѣе чѣмъ права, дѣйствуя и думая такимъ образомъ. Еслибъ мнѣ дано было сто лѣтъ молодости, можетъ-быть, я и отдала бы себя по разсчету такому другу, такому доброму человѣку, какъ вы. Съ нашимъ короткимъ вѣкомъ женщинѣ не до разсчетовъ. Я люблю, и потому счастлива. Я люблю въ первый и въ послѣдній разъ. Меня любятъ, и я никому не отдамъ своеіо счастія. Я думаю, что меня будутъ любить всю жизнь; но я такъ же поступила бы, такъ же бы разсчитала и тоже такъ же отдалась бы своей привязанности, еслибъ ей суждено было длиться годъ, мѣсяцъ, одинъ день... отъ чего сохрани Боже! прибавила Пашенька, улыбнувшись.-- Въ состояніи ли вы со всей вашей любовью, съ вашимъ богатствомъ, съ вашимъ славнымъ сердцемъ, дать мнѣ хоть тѣнь этой жизни, этого года, этого мѣсяца, этого одного дня съ любимымъ человѣкомъ? Вотъ весь мой отвѣтъ, вотъ все основаніе моего разсчета. Бросимте же весь этотъ разговоръ, дорогой другъ мой. Что сдѣлано, того не воротишь, что случилось съ нами, противъ того нечего спорить!
Послѣднія надежды отлетѣли отъ бѣднаго Виктора Арсеньевича; но надо сказать одно: отлетѣли блистательнымъ полетомъ. Смѣлая, нѣжная и счастливая натура Пашеньки открылась передъ нимъ съ такою прелестью, что однимъ своимъ вліяніемъ отчасти успокоила лютую скорбь, его терзавшую. Никогда еще, ни въ одной изъ самыхъ даровитыхъ и правильно-развитыхъ женщинъ не случалось нашему чудаку встрѣтить такого гармоническаго сочетанія страсти съ проницательностью взгляда, здраво-идеальныхъ стремленій съ здраво-положительными понятіями. Какъ жалки казались передъ Пашенькою многія свѣтскія женщины, безъ всякой надобности отдающіяся нелюбимымъ людямъ, женщины, убивающія всю свою жизнь по разсчету, ничѣмъ неоправданному! Какъ слабы оказывались передъ нею такъ-называемыя страстныя натуры, бѣдныя созданія, способныя полѣзть на явную гибель для одной минуты сумасшествія! Высшая степень человѣческаго развитія, примиреніе двухъ противоположностей, сочетаніе разума съ увлеченіемъ -- все это далось на долю бѣдной, и одинокой женщинѣ съ рѣдкимъ сердцемъ. Передъ мыслями, ею высказанными, падало въ прахъ всякое возраженіе; ни съ точки зрѣнія разума, ни со стороны страсти не было къ нимъ подступа. Пашенька, сама не угадывая силы своихъ словъ и безсознательно поддаваясь чувству, ее увлекавшему, явилась передъ своимъ поклонникомъ въ совершенно-новомъ свѣтѣ. Она стояла передъ нимъ прямая какъ стрѣлка, ласковая какъ меньшая сестра, но твердая и непреклонная, какъ неподкупная судьба. Слова будто сами вырывались изъ груди ея во всей своей простотѣ и силѣ, безъ замѣшательства, безъ признака наивныхъ и провинціальныхъ оборотовъ, когда-то неразлучныхъ со всякой рѣчью Пашеньки. Викторъ Арсеньевичъ ясно признавалъ въ своей собесѣдницѣ одну изъ тѣхъ рѣдкихъ женщинъ, которыя идутъ по жизненному пути тихо, довѣрчиво и простодушно до-тѣхъ-поръ, пока приливъ истинной страсти не дастъ имъ случая высказаться и не прольетъ мгновеннаго, но ослѣпительнаго свѣта на всю сокровищницу ихъ богатой натуры. На минуту прежняя скорбь вторглась въ душу нашего философа вмѣстѣ съ сознаніемъ того, что имъ потеряно. "Счастливъ тотъ, кого ты любишь" подумалъ онъ, "счастливъ тотъ, кому будетъ дано знать тебя въ минуты страсти и безпредѣльной нѣжности!" Слезы навернулись на глазахъ Виктора Арсеньевича; онъ не замѣтилъ ихъ и, подавъ руку своей спутницѣ, дошелъ съ нею до самаго дома по большой аллеѣ.
Когда прошло первое впечатлѣніе послѣ жаркаго разговора, Пашенька сдѣлалась прежнею доброю и стыдливою дѣвочкою, безъ всякихъ признаковъ особливой твердости или рѣшительности. Только-что высказавъ слова, рѣшившія участь чужаго, но все-таки дорогаго ей человѣка, она должна была сознаться, что не можетъ сдѣлать ничего болѣе. Она тревожно глядѣла на дорожки, тоскливо ожидая своей матери. Она предчуствовала, что ея поведеніе возбудитъ цѣлую семейную бурю. Наконецъ она тяготилась присутствіемъ Самборскаго, отвѣчала ему невпопадъ и, имѣя въ виду цѣлый тягостный день, исполненный всевозможныхъ ложныхъ положеній, не знала, какъ извернуться, и что придумать въ свою защиту. Ея находчивость, такъ замѣчательная въ спокойныя минуты, не устояла противъ душевной тревоги, и Пашенька стала глядѣть совершенно такъ же, какъ глядѣла въ первый день знакомства съ Викторомъ Арсеньевичемъ въ дилижансѣ послѣ непріятности, сдѣланной ей петербургскимъ щеголемъ. Ее даже начала сердить и пугать вѣжливость хозяина, глядѣвшаго на нее въ эти минуты съ особенной заботливостью; Пашенька на короткое время даже поддалась страху самому ребяческому: ей стало казаться, что Викторъ Арсеньевичъ, призвавъ на помощь Анну Ѳедоровну, приступитъ къ ней съ грозными требованіями, съ повелѣніями вмѣсто недавнихъ просьбъ. Къ-счастію, эксцентрическій человѣкъ не напрасно изучалъ свою дѣвушку въ-теченіе долгихъ мѣсяцевъ: онъ понялъ, что ему слѣдуетъ удалиться и ничего болѣе.
Почтительно поклонясь Пашенькѣ, Викторъ Арсеньевичъ сообщилъ, что онъ теперь же ѣдетъ въ городъ, а оттуда въ Петербургъ, къ брату.
-- Ахъ! вы хорошо дѣлаете, сказала дѣвушка. Не забывайте меня, пожалѣйте обо мнѣ. Я должна успокоить мамашу, и Богъ одинъ знаетъ, сколько я буду плакать. Можетъ-быть, и у насъ съ вами дочь будетъ выходить не за того, кого-бъ мы ей назначали. Прощайте; я васъ никогда забывать не стану.
-- Пашенька! замѣтилъ Викторъ Арсеньевичъ: -- если я ввелъ въ заблужденіе вашу матушку, то не забылъ, что можетъ смягчить ея неудовольствіе. Я сказалъ уже, что вы здѣсь полная хозяйка. Пока живъ вашъ вѣрный другъ и бывшій поклонникъ, ни вы, ни матушка ваша., ни Францъ Гартманъ...