Недѣли, проведенныя Пашенькой въ сосѣднемъ уѣздѣ, сдѣлались для нашего помѣщика сладкими, дѣятельными и мучительными недѣлями. Когда Анна Ѳедоровна выѣхала изъ города, когда въ окнахъ знакомаго домика показались непривлекательныя лица чужихъ людей, новыхъ жильцовъ старухи, Викторъ Арсеньевичъ созналъ вполнѣ всю безпредѣльность вліянія, произведеннаго на него Пашенькой. Алексѣй Арсеньевичъ хорошо понималъ своего брата: для него первое препятствіе въ любви было первою минутой отчаянной страсти! Дни его тянулись вѣками; мнительность возрастала съ каждымъ днемъ; образъ любимой женщины не давалъ ему покоя ни днемъ, ни ночью. Съ какимъ-то отчаяннымъ усердіемъ началъ онъ отдѣлывать свое подгородное имѣніе, украшать усадьбу, торопить мебельщиковъ и садовниковъ, предпринимать короткія поѣздки въ Петербургъ и сыпать деньги на когда-то осуждаемыя прихоти. Маленькою отрадою для него были поѣздки на ферму, лежащую, какъ мы сказали, въ трехъ верстахъ отъ города и въ пяти отъ его усадьбы; во всякій пріѣздъ слышалъ онъ отъ старухи что-нибудь отрадное про Пашеньку, читалъ ея письма къ матери и, разумѣется, не говорилъ ни о чемъ, кромѣ Пашеньки. Наконецъ, черезъ шесть недѣль послѣ своего предложенія, Викторъ Арсеньевичъ, заѣхавъ по пути къ старушкѣ, засталъ у нея свое сокровище: Пашенька воротилась въ свое гнѣздо. И, Боже мой, какъ расцвѣла она! какъ похорошѣла она въ эти долгіе дни разлуки! Какъ радостно благодарила она за вниманіе къ ея матери! какъ краснѣла и робѣла при небольшихъ нѣжностяхъ Самборскаго, едва-удерживавшаго свои порывы! Но ему нельзя было портить всего дѣла: терпѣвъ такъ долго, можно было пострадать еще немного; къ-тому жь Пашенька была ужь близко, и глаза ея, ея смущеніе, говорили сердцу такъ много! Черезъ три дня послѣднія вещи для мызы высылались изъ Петербурга; черезъ три дня Пашенька могла переѣхать изъ фермы въ отдѣланный для нея уголокъ. Несмотря на всѣ приглашенія и невинные маневры дѣвушки, Викторъ Арсеньевичъ пробылъ съ нею минутъ десять, простился съ обитательницами полумызка, просилъ ихъ къ себѣ на новоселье, назначилъ день и часъ, обѣщалъ прислать коляску и ускакалъ на мызу торопить рабочихъ.
IX.
Имѣніе, купленное Викторомъ Арсеньевичемъ и послужившее предлогомъ къ его окончательному сближенію съ семействомъ Пашеньки, во всѣхъ отношеніяхъ могло назваться образцовымъ помѣстьемъ. Крестьянъ при немъ состояло около двухсотъ; ферма служила источникомъ доходовъ немаловажныхъ; въ то же время, отстраняя неурожай отъ господскихъ полей, мыза, до прибытія новаго владѣльца состоявшая изъ одного охотничьяго домика съ флигелями, черезъ нѣсколько мѣсяцовъ превратилась въ настоящую и щеголеватую усадьбу. Въ обширной рощѣ передъ домомъ проведены дороги и просѣки; барское помѣщеніе украшено и снабжено пристройками, такъ-что и домъ и садъ будто выросли изъ земли, совсѣмъ готовые и приличные. Уборка комнатъ стоила денегъ, но не времени; мёбель, цвѣты, картины и рѣдкости прибыли частью изъ Петербурга, частью изъ прежней резиденціи Виктора Арсеньевича. Архитектору, завѣдывавшему работами, нашъ пріятель не разъ говорилъ, полагаясь на его скромность, такія слова: "помните, что домъ отдѣлывается для помѣщицы, а не для помѣщика".
Наступилъ наконецъ вождѣленный день свиданія молодыхъ людей. Все было готово, прибрано и отдѣлано; всякая бездѣлка стояла на своемъ мѣстѣ; малѣйшія подробности домашняго хозяйства распредѣлились по назначенію; домъ смотрѣлъ и снаружи и внутри какою-то дорогою игрушкою. Все утро нашъ пріятель просидѣлъ въ пріятной задумчивости посреди особенно-любимой имъ угловой комнаты дома, убранной съ особеннымъ тщаніемъ, съ роскошью, но въ стилѣ собственной Пашенькиной комнаты, въ городѣ. Любимый цвѣтъ дѣвушки преобладалъ повсюду: стѣны, обитыя бѣлой матеріею, бѣлыя занавѣски у оконъ, каминъ изъ бѣлаго мрамора, убранный серебромъ и фарфоромъ, какъ-нельзя-лучше подходили къ мебели цвѣта gris-de-perle, сообщая всему помѣщенію видъ особенно-воздушный и дѣвственный. Много денегъ и заботъ потратилъ Викторъ Арсеньевичъ на убранство этого покоя, и все еще оставался имъ недоволенъ. Онъ давалъ себѣ слово послѣ рѣшительнаго дня своей жизни приняться за полное ребячество, отдѣлать въ своемъ большомъ домѣ еще одну комнату, перевести въ нее всѣ вещи, украшая городское гнѣздышко любимицы, сохранить въ ней всю чистоту и бѣдность знакомаго гнѣзда и изрѣдка проводить тамъ свѣтлые часы жизни въ присутствіи той женщины, которая умѣла придавать такую прелесть всей своей незатѣйливой обстановкѣ. Вообще въ этотъ день помѣщикъ нашъ явилъ въ себѣ всѣ качества хорошаго мужа и могъ разсчитывать впереди на полное счастіе; въ его натурѣ какъ-то особенно-ловко сливалась нѣжность съ положительностью и чистая, даже идеальная страсть съ опытностью въ жизни.
Изъ оконъ угловой комнаты, гдѣ сидѣлъ Викторъ Арсеньевичъ, ясно виднѣлась не только большая дорога, но даже колокольни и башни любимаго городка: этимъ объясняется, почему онъ не уходилъ изъ будущаго будуара Пашеньки, не сводилъ глазъ съ дороги, по которой то-и-дѣло, будто ему на зло, тащились обозы и фургоны, издали какъ-будто походившіе на экипажъ, посланный за дорогою гостьей, на ферму. Около трехъ часовъ, однакожъ, сильная пыль поднялась въ отдаленіи. Нельзя было сомнѣваться болѣе: Пашенька находилась въ виду своихъ владѣній; торжественная минута близилась; сердце чудака замерло.... Коляска остановилась у подъѣзда. Героиня дня, въ сѣренькомъ шёлковомъ платьѣ и бѣлой шляпкѣ, первая ступила на ступеньку крыльца, осмотрѣвъ напередъ весь домъ проницательными и немного-удивленными глазками. Она ждала увидѣть давно-знакомое ей запущенное владѣніе, дрянной домишко, или, скорѣе, флигелёкъ для пріѣзда. Слухи о постройкахъ и передѣлкахъ въ усадьбѣ до нея не успѣли дойдти въ-подробности. За дѣвушкой плелась старуха Анна Ѳедоровна, растолстѣвшая на новомъ мѣстѣ, какъ дроздъ осенью и, сверхъ-того, раставшаяся съ чернымъ платьемъ, въ ущербъ своей наружности. Она никогда не считалась красивою, но имѣла то, что называется une laideur honnête -- въ этотъ же день просто глядѣла неприлично. Еслибъ вообще матушки, даже самыя приличныя, знали хорошо, какой видъ онѣ имѣютъ въ положеніи сколько-нибудь сходномъ съ положеніемъ Анны Ѳедоровны! Бесѣды съ Викторомъ Арсеньевичемъ очевидно вскружили голову почтенной женщинѣ; она глядѣла по сторонамъ то гордо, то подобострастно: завѣтная тайна видимо просилась на ея уста, не давала ей покоя, выказывалась въ тысячѣ странностей и неловкихъ движеній. Хозяинъ встрѣтилъ посѣтительницъ въ залѣ, предлагая передъ обѣденнымъ часомъ осмотрѣть домъ и садъ въ-подробности. Пашенька, покраснѣвъ, нагнула голову, въ знакъ согласія, а затѣмъ всѣ трое пошли бродить по заламъ и кабинетамъ, спустились черезъ стеклянную галерею къ рощѣ, оттуда къ озеру и сдѣлали достаточный переходъ, толкуя о погодѣ, хозяйствѣ и хозяйственныхъ предметахъ.
Немногаго труда стоило Виктору Арсеньевичу замѣтить особенную перемѣну въ обращеніи Пашеньки и вообще въ расположеніи ея духа. Давно ужь изучивъ дорогую ему дѣвушку, или по-крайней-мѣрѣ думая, что изучилъ ее въ совершенствѣ, онъ составилъ одно, повидимому, вѣрное предположеніе. Анна Ѳедоровна, на сколько могла, передала дочери своей секретъ, и вся наполненная радостными ожиданіями, вела себя совершенно-неприлично, къ огорченію Пашеньки. Старуха отпускала хозяину невѣроятныя любезности, восхищалась его вкусомъ, поминутно говорила о томъ, что усадьба отдѣлана, "какъ-будто для женатаго", изрѣдка кидала на владѣльца взгляды съ претензіей на лукавство, въ самомъ же дѣлѣ просто нелѣпые и, въ довершеніе всего, безпрестанно отходила въ отдаленныя аллеи, видимо стараясь оставить молодыхъ людей наединѣ. Въ первыя минуты Пашенька употребляла весь свой врожденный тактъ, всю свою веселую привѣтливость, всѣ рессурсы довольно-изворотливаго женскаго ума съ тою цѣлью, чтобъ покрывать промахи матери. Она заводила рѣчь о предметахъ, съ которыми Анна Ѳедоровна была хорошо знакома, заставляла Виктора Арсеньевича разсказывать себѣ забавныя исторіи -- все было напрасно: добрая старушка портила бесѣду и наконецъ стала сама тяготиться своимъ неловкимъ положеніемъ. Такъ шли дѣла; до обѣда оставалось не болѣе получаса, когда, послѣ послѣдней выходки Анны Ѳедоровны о томъ, что ей "весело смотрѣть на всякую молодую парочку", лицо Пашеньки отуманилось совершенно. Она поблѣднѣла, съ усиліемъ перевела духъ и закусила губы нѣсколько-вспыльчиво. Глаза ея, говорившіе иногда яснѣе книги, видимо выразили такую мысль: "со мной играютъ какую-то комедію, или гадкую или печальную!" Пользуясь тѣмъ, что рука ея лежала на рукѣ Виктора Арсеньевича, Пашенька быстрыми шагами увела своего вожатаго въ боковую аллею со скамеечкой. "Здѣсь будемте отдыхать", сказала она, сѣвъ на скамью и прислонясь спиной къ дереву. Молодые люди оставались совершенно одни; старушка-мать, понявъ близость рѣшительной минуты, стремительно удалилась къ озеру, поздравляя себя съ скорой развязкой исторіи.
Сердце Виктора Арсеньевича было такъ полно, что уста его, наперекоръ извѣстной поговоркѣ объ избыткѣ чувства, совершенно отказывались дѣлать свое дѣло. Одни слова онъ готовилъ, а принужденъ былъ сказать другія. Вмѣсто страстнаго объясненія, къ которому располагали его чувства и обстановка всей сцены и присутствіе дорогой особы, помѣщикъ могъ только спросить Пашеньку о томъ, какъ нравится ей домъ, садъ и хозяйство мызы. "Все очень-хорошо" отвѣтила дѣвушка, по натурѣ своей иногда способная подшутить надъ людьми близкими: "все превосходно; только мамаша говорила правду: домъ отдѣланъ будто для франтихи. Я не считала васъ такимъ нѣженкой".
Хозяинъ понялъ, что Пашенька, говоря про убранство дома, потѣшается надъ замѣшательствомъ своего собесѣдника, замѣшательствомъ, дѣйствительно достойнымъ женщины, или, какъ она выразилась, нѣженки. И, странное дѣло! шутливость милой гостьи разсѣяла его застѣнчивость. Въ дѣлахъ любви, какъ и въ поваренномъ искусствѣ, есть своя важная минута, отъ потери которой можетъ все погибнуть. Ее-то пропустить не желалъ Викторъ Арсеньевичъ.
-- Почему жь вы не хотите подумать, возразилъ онъ: -- что я на старости лѣтъ отдѣлалъ мызу не для своей особы, что я ее убралъ и украсилъ для одной, можетъ-быть, знакомой вамъ дѣвушки, добиваясь счастья быть ея мужемъ, другомъ и поклонникомъ?
-- Боже мой! ахъ, Боже мой! не-уже-ли я все угадала? вскричала Пашенька, закрывъ лицо руками и вся покраснѣвъ. Жестъ ея могъ назваться крайне-провинціальнымъ, но многія великолѣпныя дамы согласились бы на подобный жестъ, на томъ условіи, чтобъ онъ выходилъ у нихъ таковъ же, какъ на этотъ разъ вышелъ у Пашеньки.