-- Да у васъ жениховъ больше дюжины! перебилъ Викторъ Арсеньевичъ, улыбкою скрывая свое чрезвычайное волненіе: -- а нельзя ли узнать по старой дружбѣ, на чьей сторонѣ сама Пашенька...
-- Это ужь одинъ Богъ знаетъ! отвѣтила старушка съ какимъ-то особеннымъ чувствомъ почтенія.-- Я мать, и ничего не знаю сама... такъ у Паши велось съизмала. Подождите мѣсяца съ два, а можетъ и менѣе...
Выразить волненіе почтеннаго чудака при такихъ простодушныхъ словахъ едва-ли возможно. Отсутствіе Пашеньки, событія всего дня, печальное открытіе брачныхъ помысловъ, за которыми должно было слѣдовать неминуемое крушеніе всѣхъ надеждъ, хотя еще отдаленныхъ, всѣхъ привычекъ, недавнихъ, но ужь сильныхъ привычекъ -- довели его до отчаянія. Замѣчаніе Анны Ѳедоровны о пашенькиной скромности подлило масла въ огонь, сильно заговорило его сердцу. Точно, было въ этой тихой и стыдливой дѣвочкѣ что-то твердое и таинственное, что-то спокойно-сильное, обѣщающее впереди тысячи благъ и тысячи душевныхъ достоинствъ. Обрывки смѣлыхъ мыслей заходили въ головѣ Виктора Арсеньевича. Куда бережешь ты себя, чего дожидаешься ты, медлитель? говорилъ ему разумъ. Еще, можетъ-быть, нѣсколько дней -- и Пашенька пропадетъ для тебя навѣки! твердило сердце. Не будетъ для тебя ясной, спокойной улыбки, не услышишь ты болѣе милыхъ рѣчей, заперта будетъ для тебя маленькая бѣлая комната Пашеньки! твердили заодно и сердце и разумъ. Оставайся на бобахъ, сиди одинъ съ своими фантазіями, пустомеля! Гляди на рѣку, какъ тотъ дуракъ, который ждалъ, что рѣка для него высохнетъ! Береги себя для небывалыхъ дульциней! потеряй свою молодость! прозѣвай еще разъ случай быть счастливымъ!
-- Анна Ѳедоровна, наконецъ сказалъ Викторъ Арсеньевичъ, помолчавъ довольно-долго, но не имѣя силы молчать долѣе и, сверхъ-того, чувствуя, что страданія духа наконецъ стали невыносимы: -- вытребуйте къ себѣ Пашеньку, помедлите съ женихами, узнайте мысли вашей дочери. Я прошу руки пашенькиной и, кажется мнѣ, что со мной она будетъ счастлива.
-- Полноте! отвѣтила старуха, обидѣвшись: -- Пашенька вамъ неровня. Грѣшно вамъ смѣяться надъ бѣдной дѣвушкой.
Не ничтожнаго труда стоило Виктору Арсеньевичу, невзирая на весь Богомъ ему данный даръ убѣжденія, успокоить Анну Ѳедоровну и мало-по-малу убѣдить ее въ искренности своихъ предложеній. Цѣлый часъ работалъ онъ языкомъ безъ-устали, прибѣгая иногда къ мѣрамъ самымъ необычайнымъ, какъ, напримѣръ, расхваливая самого себя и указывая на чистоту своей прошлой жизни, какъ на доказательство своей правдивости въ этомъ случаѣ. Но съ глупостью, какъ давно сказано кѣмъ-то изъ нѣмцовъ, сами боги сражаются напрасно! Пашенькина мамаша совершенно одурѣла и не могла вообразить своего единственнаго сокровища иначе, какъ въ когтяхъ безжалостнаго и злобнаго соблазнителя. Выбившись изъ силъ, богатый помѣщикъ наконецъ догадался сказать, что онъ не китайскій богдыханъ по знатности, что во всѣ времена бывали примѣры браковъ въ родѣ имъ задуманнаго и что богатство не помѣха семейному счастію, чему и привелъ разные примѣры. Какъ водится со старухами, приведеніе примѣровъ оказалось полезнѣе всѣхъ доводовъ и краснорѣчивыхъ убѣжденій. Анна Ѳедоровна наконецъ облилась слезами и загородила чепуху -- за-то чепуху по-крайней-мѣрѣ радостную. Однако теплая благодарность Провидѣнію и чувство такта, какъ видно, врожденное во всемъ семействѣ, высказались, несмотря на смятенное состояніе старушки:
-- Я не стѣсню васъ... сказала она между прочимъ: -- я не стану конфузить Пашеньку... Вы сами будете назначать дни, когда намъ можно будетъ видаться. Паша будетъ меня помнить -- больше ничего я не потребую.
-- Боже мой! Анна Ѳедоровна, перебилъ ее Викторъ Арсеньевичъ: -- да какъ же мы будемъ толковать съ вами, если вы и теперь не перестаете глядѣть на меня, какъ на какого-то начальника? Не изъ благотворительности беру я отъ васъ Пашеньку, а потому, что полюбилъ ее сперва какъ сестру, а теперь люблю какъ невѣсту. Она ваша дочь и никогда не перестанетъ быть вашей дочерью, обо всемъ этомъ мнѣ даже говорить совѣстно. Лучше приступимъ къ самому дѣлу и къ нужнымъ приготовленіямъ. По моему предположенію, вамъ всего лучше будетъ теперь же переѣхать на ферму, разумѣется, не передавая никому исторіи сегодняшняго объясненія. Самая мыза подвигается всякій день: еще какой-нибудь мѣсяцъ, и я могу принять въ ней Пашеньку, какъ невѣсту. Мнѣ надо поговорить съ ней самой, высказать ей все, что я считаю нужнымъ; а съ другой стороны, страшно приступить къ дѣлу, не покончивъ главныхъ распоряженій. Я хотѣлъ бы, чтобъ Пашенька была полной владѣтельницей имѣнія, дѣвушкой вполнѣ-независимой; мнѣ надобно дать ей полную свободу выбора, а между-тѣмъ, гдѣ взять времени? Какъ наконецъ дождаться рѣшительнаго дня, не выдавая своихъ намѣреній? Что случится въ эти дни? Свободно ли будетъ сердце Пашеньки за это время? Понравится ли Пашенькѣ нѣкоторая необходимая скрытность моихъ дѣйствій? Наконецъ, будетъ ли она смотрѣть на все дѣло нашими глазами? расположена ли она ко мнѣ, не чувствуетъ ли она отвращенія къ новому образу жизни? не противна ли ей, наконецъ, моя фигура? отгадала ли она мои чувства? по-сердцу ли ей будетъ мое предложеніе?
Старушка поспѣшила успокоить пламеннаго чудака увѣреніями, обычными при такихъ случаяхъ. По ея словамъ, дѣвушка только и говорила, что про умъ, красоту, деликатность, заботливость, великія достоинства Самборскаго. Пашенькѣ нельзя было узнать съ петербургской поѣздки: она стала такой робкою, задумчивой и стыдливой! Ее затѣмъ и въ деревню надо было услать, что она будто искала случая видѣться съ Викторомъ Арсеньевичемъ! Насчетъ отвѣта Пашеньки смѣшно было бы и задумываться.
Пріятно вѣрить тому, чему вѣрить хочется. Но Викторъ Арсеньевичъ былъ ревнивъ, или, скорѣе, мнителенъ, или скорѣе, боязливъ за свое счастье. "А офицеры? а землемѣръ? а студентъ Гартманъ?" спросилъ онъ: "помните Анна Ѳедоровна, что мы имѣемъ дѣло не съ простой, а очень-характерной и скрытной дѣвочкой! Не много ли берете вы на себя, отвѣчая за согласіе Пашеньки?" Но ему было сказано, что офицеры видѣли дѣвицу только на балѣ нѣмецкаго клуба; уѣздный землемѣръ годится Пашѣ въ дѣдушки, а Гартмана сама она безпрестанно дразнила, толкуя, что никогда не выйдетъ за него замужъ. "Но тамъ, въ Будиловскомъ Уѣздѣ, могутъ найдтись женихи. Въ семействѣ, гдѣ гоститъ Пашенька, могутъ быть молодые поди!" И на этотъ счетъ Виктора Арсеньевича успокоили: во всемъ околоткѣ, гдѣ жила ея подруга, обитали только однѣ помѣщицы. Условясь въ дальнѣйшихъ дѣлахъ, Викторъ Арсеньевичъ вышелъ отъ Анны Ѳедоровны въ тревожномъ, хотя нелишенномъ пріятности, настроеніи духа.