Сумракъ спускался на землю тяжелой свинцовою тучею, и при этомъ тускломъ освѣщеніи Виктору Арсеньевичу легко было разглядѣть во всей подробности свою сосѣдку, которая, значительно поблѣднѣвъ, прижалась къ окну такъ, что ея смѣлый и чистый профиль находился передъ глазами наблюдателя будто въ рамкѣ. Бѣдная дѣвушка, какъ истинное дитя природы, почти задыхалась безъ свѣжаго воздуха и отъ этого глядѣла часто особенно-трогательно. Разсматривая ее съ величайшемъ наслажденіемъ, Викторъ Арсеньевичъ ощущалъ то самое чувство почтенія, которое питали къ незнакомкѣ всѣ пассажиры кареты, жители одного съ ней города. То не было сухое и скучное почтеніе, съ какимъ люди иногда смотрятъ на величавыхъ и чопорныхъ красавицъ, даже просто на горделивыхъ дамъ высокаго роста; ощущеніе, рождавшееся въ Викторѣ Арсеньевичѣ видомъ его сосѣдки, напоминало собой ту деликатность, вслѣдствіе, которой мы не позволяемъ себѣ нескромнаго слова, или грубаго жеста въ присутствіи умнаго, милаго и благовоспитаннаго мальчика хорошей фамиліи. Дѣвушка, о которой идетъ рѣчь, далеко не могла назваться красавицей, но въ изяществѣ всей фигуры и чрезвычайно-умномъ выраженіи лица отказать ей было невозможно. Высокій лобъ, ласковые черные глаза и продолговатый носикъ выказывали въ ней смегливость и проницательность не по лѣтамъ. Она вся была необыкновенно-чиста и прилична; въ обращеніи ея не имѣлось тѣни щепетильности, или провинціальной наивности. Она говорила со всякимъ, отвѣчала на всѣ вопросы и, какъ-бы въ благодарность за общую угодливость, привѣтно смотрѣла на каждаго изъ своихъ спутниковъ. На вопросы Самборскаго отвѣчала она стыдливо, но безъ ужимокъ, примѣшивая къ своей рѣчи провинціализмы, способные насмѣшить всякаго, будь они въ чужихъ устахъ: но ея рѣчи не портились этими смѣшными выраженіями. На первой же станціи Викторъ Арсеньевичъ узналъ отъ самой дѣвушки, что она на-дняхъ только вышла изъ нѣмецкаго пансіона; что ея папаша, *** скій аптекарь, недавно умеръ; что у мамаши ея есть еще племянница, сирота Лизхенъ; что ее самоё зовутъ Пашенькой, и что она ѣдетъ къ своимъ роднымъ, въ третью роту Семеновскаго Полка, гдѣ проживетъ двѣ недѣли, а если Петербургъ ей понравится, то и больше. Въ отвѣтъ на такую откровенность, Самборскій сказалъ ей свое имя и даже съ такимъ прибавленіемъ: "а я, благодаря вашему пансіону, чуть-было не принялъ васъ за нѣмку, что меня могло бы огорчить". Казалось бы, послѣ такихъ словъ и улыбки, съ какою на нихъ отвѣтили, искателю приключеній оставалось поплыть на всѣхъ парусахъ по морю нѣжныхъ разговоровъ; но даже помыслить о нѣжномъ разговорѣ и цѣли его не былъ способенъ Викторъ Арсеньевичъ. Мало того: чья-нибудь нескромная рѣчь въ присутствіи Пашенька обидѣла бы его, возмутила бы такъ, какъ, напримѣръ, возмутило бы дерзкое обращеніе посторонняго съ его родной маленькой сестрою.
Въ свою очередь и юная путешественница, замѣтивъ, что бесѣда съ новымъ человѣкомъ развлекаетъ ее отъ качки экипажа и такимъ-образомъ даетъ ей переводить духъ безъ томительнаго замиранія сердца, дѣлалась менѣе-дика и не разъ начинала говорить первая. Разговоръ ея довершилъ чувство очарованія, овладѣвшее Викторомъ Арсеньевичемъ; мало того, что глаза Пашеньки смѣялись и говорили заодно съ устами, что ея живое личико становилось неизъяснимо-привлекательнымъ при смѣхѣ, удивленіи, спорѣ и вниманіи -- слова ея были такъ же умны и просты, какъ и черныя, ласковыя очи. Ни одного пустаго вопроса, ни одной банальной фразы не примѣтилъ Викторъ Арсеньевичъ въ рѣчахъ своей спутницы. Разсказы Пашеньки объ обычаяхъ нѣмецкаго пансіона были чрезвычайно-смѣшны и метки; въ разспросахъ же своихъ она вѣчно касалась чего-нибудь дѣльнаго. Такъ разузнала она отъ Самборскаго кое-что о родѣ жизни въ деревнѣ, зимой и лѣтомъ и, сверхъ-того, собрала нѣсколько свѣдѣній о Петербургѣ и о томъ, что въ немъ слѣдуетъ осмотрѣть прежде всего и какъ лучше будетъ воспользоваться двумя недѣлями столичной жизни. Вообще, къ нашему сѣверному Вавилону Пашенька не чувствовала ни провинціальнаго страха, ни провинціальнаго удивленія. "У кого денегъ немного (замѣтила она), тому, конечно, во сто разъ веселѣе жить въ маленькомъ городѣ". Вспомнивъ о признакахъ почтенія, возбужденнаго Пашенькой во всѣхъ пассажирахъ, ея согражданахъ, Викторъ Арсеньевичъ не могъ не согласиться съ мнѣніемъ дѣвушки; однако онъ, отъ нечего дѣлать, сталъ нападать на жизнь въ маленькихъ городахъ. "Да, въ Петербургѣ весело (отвѣтила дѣвушка), у насъ въ городѣ скучно, а у васъ въ деревнѣ еще скучнѣе". Викторъ Арсеньевичъ пустился восхвалять прелести деревенскаго спокойствія... "А для чего жь вы оттуда ѣдете? (спросила Пашенька, тихо улыбнувшись). Мн ѣ по чемъ-то кажется, что вы ѣдете въ городъ отъ большой скуки!"
Эта проницательность, соединенная съ беззаботной откровенностью, озадачила Виктора Арсеньевича. Пользуясь свѣтомъ отъ зажженнаго фонаря и тою минутою, когда дѣвушка пустилась разспрашивать одного изъ своихъ визави о здоровьѣ фрау Луизы и маленькихъ Мины, Лины, Иды, Терезы, Лизы, Ѳеди, Эди и Ганса, Викторъ Арсеньевичъ сталъ опять вперять осторожные взгляды въ особу, его заинтересовавшую. Какъ мечтатель и отчасти резонёръ, онъ не любилъ поддаваться чувству безъ достовѣрнаго анализа, не восходя отъ мелкихъ частностей къ сущности дѣла. "Передо мной истинное chef d'oeuvre прихотливой природы!" думалъ онъ, надвигая фуражку на глаза, для-того, чтобъ наблюдать удобнѣе. "Истинно, съ полнымъ хладнокровіемъ говоря, ни порода, ни годы блистательнаго воспитанія не подарятъ женщинѣ этой мягкости движеній, этихъ простыхъ пріемовъ, которые никуда не годились бы отъ одной черты лишней, отъ одного малѣйшаго недостатка, "отъ одного недостающаго луча, отъ одной лишней тѣни"... Взглянемъ на пустяки, на мелочи: женщина можетъ обойдтись безъ красивой руки -- отличныхъ рукъ почти нигдѣ не видно; у этого ребенка, можетъ-быть, надѣвающаго перчатки только по праздникамъ, рука гибка, тонка и развита превосходно! Волосы ея пришли въ безпорядокъ и сами улеглись артистически, а я очень-хорошо видѣлъ, что она ихъ ни разу не поправила! Она грызетъ свои мятныя лепешечки съ такимъ видомъ, какъ-будтобы угощалась ананасами на богатомъ пиру! У ней отличные зубы и она совсѣмъ ихъ не показываетъ... я всегда дивился женщинамъ которыя, имѣя это достоинство, смѣются и мало и тихо! Не дуракъ же я, наконецъ, не ослѣпъ же я, но мнѣ ясно чудится что-то необыкновенно-милое въ покроѣ ея платьица, въ ея бѣлой шляпкѣ, въ этомъ пальто съ кисточкой назади! Мнѣ весело глядѣть на мою сосѣдку, весело и отрадно говорить съ нею! Половина пассажировъ ужь храпитъ; вѣроятно, скоро заснетъ и Пашенька. Я спать не имѣю намѣренія. Мнѣ хочется, чтобъ она поскорѣе заснула. Если она спитъ такъ же хорошо, какъ разговариваетъ, я буду въ-состояніи сказать, по моемъ пріѣздѣ, что сутки прошли не даромъ."
Дѣйствительно, на третьей станціи, послѣ поздняго чая, наступила пора самая забавная для всѣхъ наблюдателей, когда-либо ѣздившихъ въ дилижансѣ. Сопѣніе раздалось во всѣхъ углахъ кареты; особы, до-сихъ-поръ ещё немѣнявшіяся словомъ, храпѣли чуть не на груди другъ у друга; лица измѣнились совершенно; Карль и Фридрихъ удили рыбу носами, сердито урча въ-просонкахъ; тощая дама, уснувъ, помертвѣла и стала похожа на покойника. Викторъ Арсеньевичъ сидѣлъ задумавшись и повернулъ голову такъ, что могъ глядѣть на Пашеньку, не представляя изъ себя докучнаго зрителя. Дѣвушка, прекративъ разговоры, стала внимательно разглядывать всю сцену, слегка приподнимая голову, когда голова Фридриха съ шумомъ стукалась въ чью-нибудь спину, или когда любитель политики ронялъ очки съ носа. Отъ забавныхъ фигуръ глаза ея перепорхнули на Виктора Арсеньевича, поспѣшившаго полузакрыть свои, не безъ замиранія сердца -- такъ боялся онъ показаться смѣшнымъ своей сосѣдкѣ. Вслѣдъ затѣмъ Пашенька совершенно подмостилась къ своему уголку, положила ножки на пустое мѣсто, сняла шляпку и, особенно-плѣнительно изогнувшись всѣмъ корпусомъ, тотчасъ же заснула, выронивъ шляпку изъ рукъ. На своемъ маленькомъ мѣстечкѣ она помѣстилась вся, не трогая никого и не захвативъ вершка изъ пространства, принадлежавшаго кому-либо изъ сосѣдей...
Здѣсь слѣдуетъ признаться, что въ эти минуты нашъ почтенный помѣщикъ началъ чувствовать себя помолодѣвшимъ до крайности. Онъ тихо принялъ на свои руки Пашенькину шляпку, полюбовался ея формою, чистотой бѣлаго атласа и затѣмъ съ прежней робостью поднялъ глаза свои до лица дѣвушки. Пашенька съ закрытыми глазами казалась нехороша собою, но за-то она живо напомнила Самборскому лицо лучшаго изъ его дѣтскихъ товарищей, мальчика, особенно имъ любимаго и много разъ оправдывавшаго первую привязанность нашего пріятеля. Тревожно всматриваясь въ черты сосѣдки, наблюдая всѣ ея движенія и каждую минуту думая: "вотъ она прійметъ неловкую позу, вотъ она повернется некрасивымъ образомъ", Викторъ Арсеньевичъ не дождался, однакожь, со стороны Пашеньки ни непріятнаго склоненія головы, ни дубоватаго поворота, ни глупой сонной улыбки. Дѣвушка спала, какъ-будто чувствуя, что на нее смотрятъ, при каждомъ толчкѣ экипажа слегка выгибаясь и тихо принимая свое обычное положеніе. Только при одномъ, крайне-сильномъ потрясеніи кареты, она глубоко вздохнула и, раскрывъ глаза, сказала Виктору Арсеньевичу: -- мы съ вами одни не спимъ во всей каретѣ.
-- Позвольте вамъ не повѣрить, возразилъ Викторъ Арсеньевичъ, показывая шляпку, спасенную имъ отъ крушенія подъ ногами публики.
-- Ахъ! сказала Пашенька покраснѣвъ: -- а мнѣ казалось, что я только сижу съ запертыми глазами. И она хотѣла взять шляпку обратно, улыбнувшись, въ знакъ благодарности.
-- Спите покойно: -- ваша миленькая шляпка доѣдетъ до города въ-цѣлости.
-- Не уроните же, сказала дѣвушка, засыпая.
Такъ прошла ночь, о которой, вѣроятно, всю жизнь будетъ помнить эксцентричный помѣщикъ.