III.
Свѣжее, морозное осеннее утро загорѣлось надъ полями, среди которыхъ скакала карета съ недремлющимъ нашимъ туристомъ.
Послѣ вчерашняго ненастья и лѣсъ, и озимь, и господскіе домики, попадавшіеся все чаще-и-чаще, глядѣли особенно-весело. Воздухъ холодѣлъ, но солнце грѣло: оттого внутренность почтовдго экипажа представляла изъ себя какую-то оргію въ честь Морфея, картину, никѣмъ ненарисованную и никѣмъ неописанную. Въ разныхъ неслыханныхъ положеніяхъ лежали пассажиры обоего пола: кто скатился на полъ, кто положилъ ноги на подушку сосѣда, кто просыпался отъ сильнаго толчка и, дико взглянувъ по сторонамъ, поднималъ свистъ и храпѣніе, невыразимыя словомъ. Забытый фонарь догоралъ и ужь началъ испускать длинное облако, когда, наконецъ, его погасила твердая рука Виктора Арсеньевича, на котораго и спереди и съ правой стороны поминутно валились головы, руки и туловища дремавшихъ сосѣдей. Но слѣва все оставалось въ прежнемъ положеніи: Пашенька не захватила ни пяди чужихъ владѣній и не отдала никому вершка изъ своихъ собственныхъ. Она тихо спала, сложивъ руки; можно было отвѣчать, что даже сны снятся ей тихіе и радостные -- такъ привѣтливо и ясно смотрѣло ея свѣжее личико. Наконецъ солнце, загорѣвшись прямо въ боковое окно кареты, потревожило Пашеньку; она раскрыла глаза, улыбнувшись своею особенной, тихой и едва-примѣтной улыбкой, неразлучной спутницей счастливыхъ натуръ и счастливаго возраста. Затѣмъ одна минута посвятилась на туалетъ, приглаживанію волосъ и надѣванію шляпки. Этихъ минутъ оказалось болѣе, чѣмъ достаточно; только по одному, немного-лѣнивому выраженію глазъ можно было примѣтить, что дѣвушка спала и спала очень-крѣпко. Въ первый разъ во всю свою жизнь Викторъ Арсеньевичъ почувствовалъ себя неловкимъ -- и передъ кѣмъ же?-- передъ дѣвочкой безъ перчатокъ, передъ дочерью уѣзднаго аптекаря! Ему скорѣй хотѣлось привѣтствовать Пашеньку, заговорить съ нею, опять наслаждаться звуками ея тихаго голоса (тихій голосъ -- великая вещь въ женщинѣ; смотри Шекспира) и, странное дѣло, онъ находилъ себя упорно-молчаливымъ, тупымъ и дубоватымъ. Ему желательно было отпустить какую-нибудь умную фразу, пріятную шуточку... Желаніе, никогда не увѣнчивающееся успѣхомъ! Богъ знаетъ, какія рѣчи потекли бы у него изъ устъ, еслибъ сама Пашенька не положила предѣла такому состоянію, спросивъ у него, сколько верстъ осталось до Петербурга.
Едва наши молодые люди завели бесѣду и принялись любоваться сонными фигурами Карла и Фридриха, какъ карета остановилась возлѣ красиваго домика, въ родѣ дачи, и кондукторъ, вѣжливо отворивъ дверцы, попросилъ своихъ пассажировъ немного потѣсниться, чтобъ дать мѣсто двумъ новымъ путешественникамъ. Прекословіе не повело бы ни къ чему: въ каретѣ было двѣнадцать мѣстъ, между которыми два оставались еще незанятыми. Со вздохами и протяжными зѣвками публика стала жаться къ угламъ, между-тѣмъ, какъ къ дилижансу подъѣхала красивая коляска съ двумя сѣдоками, презрительно-глядѣвшими на своихъ будущихъ спутниковъ. Еще нога новыхъ пассажировъ не была въ почтовой каретѣ, еще вещи ихъ не были перетащены на имперіалъ, а ужь вся недавно-дремавшая публика почувствовала недовѣрчивость къ этимъ щеголеватымъ туристамъ въ круглыхъ шляпахъ и сюртучкахъ самаго лучшаго покроя. То были очевидно два столичные льва, возвращавшіеся съ небольшой поѣздки за городъ; они только-что поужинали и доѣхали до большой дороги въ коляскѣ своего амфитріона. Глядя на нихъ, можно было подумать, что ѣзда въ дилижансѣ съ небогатыми пассажирами представляетъ для нихъ какой-то стыдъ. Десятки шутокъ сыпались на дилижансъ, на ямщика и на кондуктора, который, озадаченный такими привѣтствіями, стоялъ не надѣвая шапки. Послѣ долгихъ переговоровъ и многихъ презрительныхъ усмѣшекъ, юноши помѣстились въ каретѣ, не поклонясь никому и болтая между собою; только старшій изъ нихъ что-то сказалъ на ухо младшему и взглянулъ на Пашеньку, конечно, непонявшую, что ее похвалили на какомъ-то странномъ нарѣчіи.
Столичный житель вообще тщеславенъ; эту истину знаетъ, конечно, всякій изъ нашихъ читателей; но едва-ли всѣмъ извѣстно, до какой степени доходитъ тщеславіе внѣ столицы, посреди положеній несовсѣмъ-пріятныхъ и несовсѣмъ-львиныхъ. Не одинъ членъ модной молодежи немного напоминаетъ собою обитателя Нука-Гивы, неумѣющаго отличить платья отъ человѣка. Мы знаемъ не одного господина, скорѣе готоваго умереть, нежели поѣхать по шоссе въ старомъ рыдванѣ, или даже въ дилижансѣ, рядомъ съ небогатой публикой въ неизящныхъ нарядахъ. Если истинно-столичному франту и выпадетъ иногда на долю такое бѣдствіе, то онъ тотчасъ начнетъ принимать противъ него всѣ должныя мѣры. Такъ онъ непремѣнно сообщитъ во всеуслышаніе, что одно только неслыханное стеченіе обстоятельствъ вынудило его сѣсть въ общую карету, что онъ обыкновенно ѣздитъ въ собственной каретѣ, выписанной изъ Лондона, что его друзья, князь Сергѣй Ильичъ и графъ Алексѣй Юрьевичъ расхохотались бы, увидя его въ такомъ странномъ экипажѣ. У настоящаго свѣтскаго льва, даже если онъ очень-уменъ, всегда есть запасъ громкихъ фамилій для озадачиванія своихъ собесѣдниковъ. Разсказавъ все, что слѣдуетъ, онъ, натурально, оскорбится тѣмъ; что его рѣчь не произвела должнаго впечатлѣнія на слушателей, начнетъ морщиться и сердиться, захватывать чужія мѣста, подсмѣиваться надъ какимъ-нибудь простакомъ-сосѣдомъ, надменно ухаживать за своей сосѣдкой, если она недурна собою, и такимъ образомъ, насоливъ всѣмъ и каждому, при концѣ поѣздки непремѣнно наткнется на непріятность.
Два молодые щеголя, усѣвшіеся противъ Виктора Арсеньевича и Пашеньки, оказались истинными львами, и къ тому еще, на бѣду, молодыми, неопытными львами. Они дѣйствительно никогда не ѣздили въ дилижансѣ. Старшій изъ нихъ тотчасъ же вступилъ въ разговоръ съ Пашенькой, увлекся ея довѣрчивой словоохотливостью, мысленно поздравилъ себя съ побѣдою, и успѣлъ раза два заставить покраснѣть свою собесѣдницу. Второй, закуривъ сигару и вставивъ лорнетъ въ глазъ, отдѣлилъ Виктора Арсеньевича отъ другихъ спутниковъ и мало-по-малу удостоилъ его своимъ разговоромъ. Узнавъ, что Викторъ Арсеньевичъ имѣетъ деревню подъ Петербургомъ, молодой человѣкъ сталъ перебирать всѣхъ помѣщиковъ его роднаго уѣзда такъ подробно, какъ-будто жилъ съ ними Богъ знаетъ сколько лѣтъ. Нѣсколько знакомыхъ именъ коснулись слуха Самборскаго, поспѣшившаго сказать съ улыбкой: "однако вы, какъ кажется, считаете нашу братью, подгородныхъ владѣльцевъ, порядочными медвѣдями!" На это ему было отвѣчено десяткомъ знакомыхъ, а иногда и родныхъ ему фамилій. Каждый изъ названныхъ джентльменовъ, если только имѣлъ несчастіе проживать въ деревнѣ, безжалостно причислялся къ разряду медвѣдей и чудаковъ. "Конечно, прибавилъ денди, всѣмъ имъ еще далеко до моего добраго друга Виктора Самборскаго, о которомъ и вы, вѣрно, слышали; но надо не упускать изъ виду, что подобныхъ эксцентриковъ, можетъ-быть, немного во всей Россіи"...
Можно представить себѣ чувства нашего добраго помѣщика при такомъ отзывѣ и еще болѣе при извѣстіи о томъ, что противъ него сидитъ другъ, никогда имъ невиданный! Зная, что столичный левъ часто лжетъ безъ надобности, Викторъ Арсеньевичъ поспѣшилъ привести свое лицо въ обычное положеніе, но въ эту минуту глаза его встрѣтились съ удивленнымъ взглядомъ Пашеньки, никогда неслыхавшей и невоображавшей ничего подобнаго. Онъ поспѣшилъ обмѣняться съ дѣвушкой одною едва-примѣтной улыбкой, пустился разспрашивать сроего новаго пріятеля о всѣхъ смѣшныхъ дѣяніяхъ Виктора Самборскаго и, какъ слѣдуетъ ожидать, былъ награжденъ со стороны молодаго человѣка самымъ подробнымъ и во многихъ отношеніяхъ нелживымъ разборомъ собственной своей особы и своихъ дѣяній.
Едва прекратился этотъ нелишснный занимательности разговоръ, какъ оба новые пассажира, ближе приглядѣвшись къ Пашенькѣ, атаковали ее любезностями съ двухъ сторонъ, съ двухъ противоположныхъ пунктовъ. Старшій узнавалъ названіе дома, въ которомъ она остановится; меньшой объявлялъ, что отъ сотворенія дилижансовъ не сиживало въ нихъ особы столь привлекательной. Первый давалъ адресы модистокъ и магазиновъ, второй сообщалъ, что лично явится къ своей новой знакомкѣ и покажетъ ей Петербургъ во всей подробности. Глубоко-оскорбленный этой болтовнею и еще болѣе взглядами, съ ней неразлучными, Викторъ Арсеньевичъ устремился-было на помощь дѣвушкѣ, но она остановила его своею прежней, едва-примѣтной усмѣшкой. Съ той минуты, какъ въ ея присутствіи одинъ изъ волокитъ похвастался дружбой съ незнакомымъ ему человѣкомъ, Пашенька дурачила львовъ, а не львы приставали къ Пашенькѣ. Необыкновенно-мило и весело было смотрѣть и слушать, какъ шалунья отвертывалась отъ рѣчей слишкомъ-рѣзкихъ, отдѣлывалась отъ объясненій слишкомъ-пламенныхъ и, не кокетничая ни на волосъ, не давала своимъ новымъ поклонникамъ ступить одного шагу лишняго. Съ помощью спокойной простоты своихъ отвѣтовъ, простоты, какая дается только женщинамъ, очень-привыкшимъ нравиться, Пашенька дѣлала всякую грубость невозможною; бесѣда молодыхъ фатовъ то-и-дѣло прекращалась безъ поощренія, и любезность ихъ падала, какъ падаетъ парусъ безъ вѣтра. Ни одной ужимки, ни одного ободрительнаго слова не позволила себѣ дѣвушка. Львы поинтересовались ея жительствомъ въ Петербургѣ -- она назвала домъ и улицу; спросили ее объ имени -- она отвѣтила: "Прасковья Михайловна"; ей сказали Нѣсколько глупыхъ любезностей -- она тихо улыбнулась, будто желая сказать: "что жь дальше?" Она хорошо понимала, что у всякой красивой дѣвушки есть и будутъ поклонники всякаго сорта, но самая мысль о кокетствѣ и двусмысленныхъ разговорахъ была чужда ея чистому разуму. Обращенія ея съ столичными юношами нельзя было ни перенять, ни подвести подъ житейскія правила: никакая женская ловкость не могла возвыситься до подобной степени. Тугъ была въ дѣлѣ одна чистая, умная и благородно-самоувѣренная натура.
На послѣдней станціи къ Петербургу, именно въ Стрѣльнѣ, Пашенькѣ пришлось выдержать послѣдній натискъ своихъ новыхъ обожателей. Карета остановилась передъ самымъ паркомъ, и пассажиры выползли изъ нея на свѣжій воздухъ. Ясно и привѣтливо глядѣли безлиственныя деревья, мелкая изморозь лежала по всей сухой дорогѣ, и осеннняя, силы возбуждающая прохлада окончательно расшевелила нашихъ путниковъ. Гурьбой двинулись они всѣ къ аллеямъ стрѣленскаго сада и вдругъ остановились у самыхъ дверецъ кареты, строя гримасы и совершая странныя тѣлодвиженія. Отъ долгаго сидѣнья на мѣстахъ у каждаго затекли ноги, свобода движеній пропала, между-тѣмъ какъ кровь, принявъ свое обычное обращеніе, начала покалывать затекшіе члены будто мильйономъ тончайшихъ булавокъ. Любитель политики остановился на одной ногѣ въ видѣ журавля, поджавъ подъ себя другую ногу, нѣмецкіе Орестъ и Пиладъ, Карль съ Фридрихомъ, сѣли на первой завалинкѣ, ихъ ноги болтались, какъ мѣшки съ паклею. Пашенька дѣлала крошечные шаги, морщась и все-таки улыбаясь; старшій изъ петербургскихъ львовъ хотѣлъ подойдти къ ней, но вскрикнулъ и остановился на полдорогѣ, согнувъ колѣни и удержавшись за перилы мостика. Часть нападенія выпала на долю меньшаго товарища; вдвоемъ съ дѣвушкой дошли они до аллеи; но здѣсь, должно-быть, нашъ левъ позволилъ себѣ объясненіе слишкомъ-рѣзкое, потому-что дѣвочка ловко высвободила свою руку изъ-подъ руки спутника и тревожно взглянула къ сторонѣ экипажа. Догадавшись въ чемъ дѣло, Викторъ Арсеньевичъ, приспѣвшій на выручку, не удостоивъ ни словомъ, ни взглядомъ своего недавняго собесѣдника, предложилъ свою руку Пашенькѣ и тихо пошелъ съ нею до кареты. Дѣвочка была блѣдна и глядѣла какъ-то особенно-грустно. Есть женскія натуры, на которыя грубый жестъ и дерзкое слово дѣйствуютъ съ ужасающею силою, и -- странное дѣло! особы наиболѣе-откровенныя, даже довѣрчивыя и какъ-будто вольныя въ своемъ обращеніи, при такихъ случаяхъ выказываютъ наиболѣе болѣзненной стыдливости. Вся кровь нашего помѣщика кипѣла отъ злобы, но и молодой левъ, упорно-слѣдовавшій за нашей парою, чувствовалъ себя неменѣе озлобленнымъ. Презрительное молчаніе Самборскаго, общее нерасположеніе пассажировъ еще болѣе раздражали дерзкаго юношу. "А вы далеко располагаете идти съ моею дамою?" спросилъ онъ, заграждая путь къ экипажу.
Виктору Арсеньевичу, какъ сильному деревенскому жителю, стоило только сдѣлать одно движеніе локтемъ, не отвѣчая. Худенькій юноша отлетѣлъ шаговъ на пять въ сторону и едва устоялъ на ногахъ. Не помня себя, онъ опять кинулся за нашей парою, но въ ту же минуту встрѣтилъ неожиданный отпоръ со стороны всѣхъ пассажировъ. "Halt!" закричалъ изъ экипажа читатель рижскихъ вѣдомостей: -- ни шагу далѣе, молодой господинъ!"-- "Государь мой, въ свою очередь возопилъ Карлъ: -- человѣкъ, начинающій ссору, не будетъ сидѣть въ каретѣ съ нами!"-- "Не нужно мнѣ сидѣть съ вами!" насмѣшливо возразилъ юноша, оглядѣвъ нѣмца въ стеклышко съ головы до кончика сапоговъ: -- мнѣ нужно узнать только имя господина, позволившаго себѣ шутить со мною!"