1.
Писатели, подобно книгамъ (habent sua hata libelli!) имѣютъ свою таинственную, причудливую участь въ отношеніи къ критикѣ имъ современной, и публикѣ, ихъ читающей. Одинъ, талантъ, съ перваго своего выступленіи въ свѣтъ, постоянно осыпается розами, тогда какъ другой, по видимому тоже заслуживающій симпатіи общей, вянетъ и сохнетъ отъ невниманія цѣнителей. Мной поэтъ, нѣжась на цвѣтахъ, лишается всѣхъ выгодъ, доставляемыхъ суровою школою борьбы житейской, другому дается на долю уже слишкомъ много борьбы и слишкомъ мало розановъ. Въ литературахъ еще новыхъ, въ критикѣ нечуждой шаткости теоріи, въ публикѣ, еще не имѣющей строгаго артистическаго развитіи, подобные примѣры попадаются сплошь и рядомъ. И въ нашей словесности ихъ не оберешься. Почему имя г. Тютчева, одного изъ первыхъ намъ современныхъ поэтовъ, оставалось въ полнѣйшемъ мракѣ неизвѣстности до тѣхъ поръ, пока одна слабая, скомканная, сухая статья въ смѣси "Современника" не была посвящена характеристикѣ его таланта? По какой причинѣ, съ другой стороны, г. Кукольникъ долго считался первокласснымъ русскимъ писателемъ, не за произведенія свои, дѣйствительно заслуживающія-извѣстности, а за свои драматическія Фантазіи, теперь всѣми забытыя? Отчего нѣкоторые изъ нашихъ критиковъ, одаренные и умомъ и тактомъ, до сихъ поръ говорятъ о г. Бенедиктовѣ, благородномъ, талантливомъ пѣвцѣ, какъ о риторѣ безъ поэтическаго дара, тогда какъ самое поверхностное изученіе поэта, такъ неправедно оскорбляемаго, должно бы было раздробить вконецъ основаніе, на которомъ зиждутся эти жалкіе рутинные приговоры, недостойные взрослыхъ цѣнителей? Изъ-за какихъ эстетическихъ соображеній тѣ же самые цѣнители чинно и почтительно разсуждаютъ о какомъ нибудь поэтикѣ, во много кратъ слабѣйшемъ поэта, ими непризнаннаго, привѣтствуютъ женщинъ-писательницъ самаго ничтожнаго свойства, кланяются старцамъ, которыхъ весь поэтическій скарбъ состоитъ изъ трехъ посланій къ Хлоѣ, или раболѣпно преклоняются предъ учеными компиляторами статей, разсыпающихъ вокругъ себя сонъ, тоску и уныніе? Почему въ нашей журналистикѣ, въ сороковыхъ годахъ, было такъ много геніевъ, мыслителей, пламенныхъ и ожесточенныхъ ратоборцевъ? Куда дѣлись всѣ эти грозныя и блистательныя" личности? свершили ли они хотя малую часть поприща, имъ предсказаннаго, оправдали ли онѣ хотя одну изъ надеждъ, ими возбужденныхъ? Неужели во всѣхъ этихъ ошибкахъ, промахахъ, рутинныхъ приговорахъ, обманутыхъ надеждахъ, скороспѣлыхъ отзывахъ, безтолковыхъ гоненіяхъ и незрѣлыхъ хвалахъ все было ложью, злонамѣренностью и недобросовѣстностью? Боже сохрани насъ думать такимъ образомъ. И въ ошибкахъ жила мысль, и зло не обходилось безъ частицы добра, и въ несправедливости имѣлась своя доля правды. При сильномъ многостороннемъ развитіи русскаго искусства и русскаго общества, за правильностью этого развитія нельзя было гнаться. И публика не отличалась зрѣлостью, и цѣнитель не былъ вполнѣ готовъ къ своему дѣлу, и самъ писатель не всегда зналъ свою публику съ своими критиками. И потому-то въ участи почти каждаго изъ современныхъ намъ первоклассныхъ русскихъ писателей имѣется нѣчто неестественное и неровное, очень причудливое, очень оригинальное и по временамъ очень нераціональное. Намъ всегда казалось удивительно странна участь г. Тургенева, или, выразимся яснѣе, его литературное положеніе, какъ въ отношеніи къ массѣ читателей, такъ и въ отношеніи къ нашей журнальной критикѣ. Отношенія эти казались намъ всегда до того странными, запутанными, неразумными, привлекательными и безтолковыми, что мы отъ души жалѣли о томъ изъ толкователей и цѣнителей, которому наконецъ придетъ мысль сказать свое безпристрастное слово о дѣятелѣ, такъ дорогомъ для нашего сердца. Многіе изъ нашихъ литераторовъ покоились на розахъ, подложенныхъ имъ отъ цѣлаго сонма друзей и критиковъ; но мы смѣемъ спросить, какому изъ нашихъ писателей (не исключая Пушкина и Лермонтова, которыхъ розы были куда-какъ жестки), какому изъ нашихъ писателей сыпалось розъ болѣе, чѣмъ г. Тургеневу? Не одинъ изъ даровитыхъ повѣствователей нашихъ бывалъ захваливаемъ до изнеможенія, но кого изъ нихъ захваливали болѣе усердно и болѣе безцѣльно, если не г. Тургенева? Всякому изъ прежде дѣйствовавшихъ и нынѣ трудящихся поэтовъ, наша критика, между многими заблужденіями, высказывала что нибудь дѣльное, что побудь примѣнимое -- но ни дѣльнаго, ни примѣнимаго не дождался отъ нея г. Тургеневъ. Похвалы, имъ возбужденныя и пополнявшія собою сотни страницъ, составляютъ сами но себѣ одинъ неслыханный промахъ. Правда въ нихъ только одна, а именно, что г. Тургеневъ есть писатель высокаго дарованія,-- другихъ истинъ по ищите въ отзывахъ нашей критики о Тургеневѣ. Чуть начинается рѣчь о сущности дарованія, всѣми признаннаго и всѣми любимаго, ошибка садится на ошибку, ложный судъ идетъ за ложнымъ судомъ. Пъ писателѣ съ незлобной и дѣтской дутою цѣнителя, видятъ суроваго карателя общественныхъ заблужденій. Въ поэтическомъ наблюдателѣ зрится имъ соціальный мудрецъ, простирающій свои объятія къ человѣчеству. Они видятъ художника-реалиста въ плѣнительнѣйшемъ идеалистѣ и мечтателѣ, какой когда-либо являлся между нами. Они привѣтствуютъ творца объективныхъ созданій въ существѣ, исполненномъ лиризма и порывистой, неровной субъективности въ творчествѣ. Имъ грезится продолжатель Гоголя въ человѣкѣ, воспитанномъ на Пушкинской поэзіи, и слишкомъ поэтическомъ для того, чтобъ серьозно взяться за роль чьего либо продолжателя. Однимъ словомъ, каждое слово, когда либо у насъ писанное о Тургеневѣ, кажется намъ пустымъ словомъ. На основаніи неправильныхъ отзывовъ, часто выражаемыхъ краснорѣчиво, даже восторженно, значительная часть читателей, составляющая понятія по вычитаннымъ ею критикамъ, стала къ г. Тургеневу въ фальшивое положеніе. Отъ него ждали того, чего онъ не могъ дать, у него не наслаждались тѣмъ, что могло и должно было доставлять истинное наслажденіе. Мальчики еще не отдѣлавшіеся отъ жоржъ-сандизма, стали глядѣть на Тургенева, какъ на представителя какой-то утопической мудрости, сейчасъ собирающагося сказать новое слово, имѣющее оживить всю сферу дидактиковъ мыслителей. Люди, любившіе народный бытъ, глубоко его изучившіе или знавшіе его по опыту, требовали отъ нашего писателя безукоризненно вѣрныхъ картинъ простонародной жизни. Дилетанты литературы со всякимъ годомъ ждали отъ него какого-нибудь строгаго повѣствованія, которое по своей правильности, объективности лицъ и геніальной соразмѣрности подробностей, сейчасъ поступитъ въ число перловъ русской словесности. Были даже энтузіасты, которые, не сознавая отсутствія драматическаго элемента въ дарованіи Тургенева, видѣли въ немъ надежду русской сцены и новое свѣтило новаго театра. Мудрено ли, что посреди этихъ разнохарактерныхъ, ошибочныхъ оцѣнокъ и требованій, высказываемыхъ съ такой любовью, съ такимъ благороднымъ сочувствіемъ, самъ предметъ общей симпатіи могъ запутываться въ своихъ воззрѣніяхъ? Нельзя отдыхать на розахъ, не ощущая желанія сдѣлать что-нибудь пріятное тому или тѣмъ, кто подсыпалъ намъ цвѣтовъ въ такомъ обиліи. Изъ взаимной ласковости и симпатіи произошла нѣкоторая уступчивость съ обѣихъ сторонъ, уступчивость совершенно безсознательная, но явно ведущая къ общему ущербу. Г. Тургеневъ писалъ драмы, весьма неудачныя,-- критика ихъ привѣтствовала, какъ прекрасныя творенія. Авторъ безподобныхъ разсказовъ "Охотника" портилъ и не додѣлывалъ повѣсти, великолѣпныя по замыслу -- ни одинъ строгій голосъ не заступался за Тургенева противъ самого Тургенева. Писатель, достойный называться просвѣщеннѣйшимъ и многостороннѣйшимъ изо всего круга нашихъ писателей, вдавался въ явное однообразіе -- никто этого не замѣчалъ и не хотѣлъ замѣтить. Съ своей стороны и г. Тургеневъ былъ черезъ чуръ послушенъ, черезъ чуръ нѣженъ и ласковъ со своими критиками. Онъ былъ не прочь иногда угодить ихъ незаконнымъ требованіямъ, поддакнуть ихъ рутинѣ, пококетничать съ этими строгими сынами Аристарха. По натурѣ своей, принадлежа къ числу людей, наиболѣе воспріимчивыхъ, многостороннихъ и любящихъ, онъ былъ слишкомъ наклоненъ къ ласковому повиновенію ласковой критики, Цѣня правду въ самихъ лицахъ, несходныхъ съ нимъ по убѣжденіямъ, со свѣжестью юноши сочувствуя всему умному и умно сказанному, Тургеневъ не могъ имѣть того творческаго задора, который заставляетъ талантливыхышеателей кидать перчатку неправеднымъ цѣнителямъ, сосредоточиваться въ своемъ плодотворномъ упрямствѣ, и въ самихъ себѣ искать лучшаго судью литературнаго. Сознаемся откровенно, въ теченіи долгихъ лѣтъ, въ продолженіи нашей долгой страсти къ дарованію Тургенева, мы не одинъ разъ желали для него борьбы и періода сосредоточенности, такъ живящей всѣ таланты. Зная причуды и колебаніи нашей критики, мы не разъ ждали отъ ней статей о Тургеневѣ наиболѣе жосткихъ и ѣдкихъ, ждали ихъ съ нетерпѣніемъ зоила или завистника. Намъ хотѣлось, чтобъ когда нибудь, вслѣдствіе прихоти или понятной реакціи, поднялось въ журналахъ гоненіе на талантъ Тургенева, не жалкая Фельетонная брань, надъ которой потѣшаются сами авторы, ее выдерживающіе, но гоненіе журнальное, жолчное и суровое, одно изъ тѣхъ гоненій, которыя заставляютъ каждаго поэта встрепенуться, разгнѣваться, зорко взглянуть внутрь себя, а затѣмъ съ гордостью стать наперекоръ суду критиковъ. Къ сожалѣнію, ничего подобнаго мы не дождались, ни разу не удалось намъ видѣть нашего автора въ могущественномъ и такъ освѣжительномъ процессѣ разлада художника со своими толкователями! Розы продолжали сыпаться по прежнему, безъ толка и разбора, и за прелестныя страницы "Затишья" и за драму "Холостякъ", и за произведенія, полныя поэтической прелести и за обрывочные скиццы, писанные наскоро, отдѣланные безо всякаго старанія. Наконецъ, какъ намъ кажется, это обиліе розовыхъ листовъ показалось черезъ-чуръ приторнымъ для самого Тургенева. Онъ пошелъ впередъ, безъ совѣтника и путеводителя, усиленно работая надъ собою, пробуя себя во многихъ родахъ, раздѣлываясь со старыми недостатками, отбрасывая отъ себя, сегодня часть устарѣлой дидактики, завтра частицу мизантропическихъ созерцаній, ведущихъ къ однообразію. Творческій прогрессъ его былъ замѣченъ весьма немногими, въ дремучемъ лѣсу критическихъ общихъ мѣстъ по поводу Тургенева, уже не находилось свободнаго уголка для новыхъ выводовъ. Писатель, всѣми любимый и всѣмъ дорогой по преимуществу, увидалъ себя въ одиночествѣ и въ пустынѣ, довольно безотрадной. Его товарищей бранили и подстрекали, онъ свершалъ свою дорогу посреди пустыхъ похвалъ, непримѣнимыхъ къ дѣлу. Младшихъ повѣствователей разбирали съ умомъ и горячностью,-- о немъ никто не могъ ничего сказать подробнаго. Въ нихъ находили недостатки, указывали на нихъ общими силами, содѣйствовали къ исправленію этихъ недостатковъ -- ничего подобнаго не было сдѣлано съ Тургеневымъ. Постоянная, несправедливая, озлобленная брань, какъ мы уже замѣтили, имѣетъ свою хорошую сторону, возбуждая смѣлую самостоятельность въ писателѣ; но осмѣливаемся спросить, какая утѣшительная сторона можетъ быть отыскана въ вялой, однообразной похвалѣ, безпрестанномъ повтореніи словъ: отличный художникъ, любимый писатель, авторъ такъ дорогой для публики, и такъ далѣе, и такъ далѣе?
Таковы были, но нашему мнѣнію, отношенія г. Тургенева къ современной ему критикѣ -- отношенія лестныя и пріятныя, но крайне безплодныя. Публика наша, въ своихъ симпатіяхъ и антипатіяхъ, рѣдко соображается съ голосомъ цѣнителей, но относительно твореній Тургенева, она была заодно съ критикой. Масса читателей видѣла очень хорошо, что имя, близкое ей, во всѣхъ журналахъ произносится съ почтеніемъ. Подписчикъ того или другого періодическаго изданія былъ очень радъ, встрѣчая ласковую рѣчь о повѣствователѣ, ему симпатичномъ. Конечно, рядъ дѣльныхъ статей о сущности таланта Тургенева во многомъ бы уяснилъ читателю его собственныя впечатлѣнія,-- но такихъ статей не было,-- за то не было и статей враждебныхъ любимому дѣятелю. И почитатель, и почитательница писателя нашего могли сами, на досугѣ и размышлять о немъ, и ждать отъ него новыхъ наслажденій. Публика такъ и дѣлала, оставаясь постоянно вѣрною и постоянно любящею публикою для Тургенева. Другіе писатели падали и возвышались въ ея мнѣніи, другіе писатели иногда разрушали въ ней надежды, возбужденныя ихъ первыми произведеніями,-- относительно Тургенева, читательскій вкусъ не переносилъ никакихъ колебаній. Напрасно иные помѣщики-скептики замѣчали, что нашъ авторъ далеко не знаетъ простого русскаго человѣка, какъ о томъ говорятъ журналы,-- читатель догадывался, что Тургеневъ силенъ не по одному знанію русскаю простого человѣка. Напрасно самъ авторъ "Записокъ Охотника" набрасывалъ неудачные драматическіе этюды -- публика и въ неудачномъ произведеніи видѣла нѣчто пре красное, независящее отъ общаго недостатка постройки. Напрасно слабыя скомканныя частности "Пасынкова" или "Лишняго Человѣка" сами сказывались съ перваго раза, читатели любили и Пасынкова и лишняго человѣка за что-то высшее, чѣмъ рядъ невыдержанныхъ сценъ и неудачныхъ попытокъ объективнаго творчества. Эта неизъяснимая сила сочувствія, это постоянство во вниманіи, это нензмѣняющееся удовольствіе публики при появленіи каждой новой вещи Тургенева, по нашему крайнему разумѣнію, составляютъ симптомъ болѣе значительный, нежели всѣ лестныя слова цѣнителей и журнальныхъ рецензентовъ. Изъ нихъ намъ ясно, что Тургеневъ, писатель недостаточно понятый цѣнителями, лишь" дорогъ для публики но какой-то особенной причинѣ, ускользнувшей отъ пониманія цѣнителей и рецензентовъ. Читатель никогда не привяжется къ писателю изъ-за одного того, что его имя вездѣ произносится съ уваженіемъ. Публика не отдается всей душою второстепенному разскащику за то только, что его звучное имя всегда ставится журналами въ головѣ списка своихъ сотрудниковъ. А г. Тургеневъ, если судить о немъ съ точки зр ѣ нія большей чаши современныхъ ему критиковъ, долженъ быть признанъ писателемъ второстепеннымъ. Мы сказали уже, какъ несправедливы кажутся намъ прежніе отзывы о достоинствахъ этого писателя. "Записки Охотника", говоритъ намъ такой-то критикъ, были смѣлымъ нововведеніемъ въ литературѣ, какъ художественное изображеніе простого русскаго быта". Это вздоръ: гг. Даль, Григоровичъ и другіе менѣе извѣстные писатели, ранѣе его ввели и узаконили въ нашей литературѣ этотъ родъ повѣствованія. "Господинъ Тургеневъ есть художникъ въ созданіи характеровъ, его персонажи -- это живыя лица, которыя мечутся предъ глазомъ читателя." Опять-таки неправда: какъ создатель типовъ и творецъ объективныхъ представленій, Тургеневъ ниже многихъ своихъ товарищей, изъ которыхъ иные уже забыты публикой. "Тургеневъ есть каратель общественныхъ слабостей и мыслитель, наводящій насъ на мысли грустныя и важныя." Читатель знаетъ уже наше мнѣніе какъ о караніи людскихъ слабостей, такъ и о важныхъ мысляхъ, не облеченныхъ въ изящную поэтическую форму. "Тургеневъ даритъ намъ безукоризненныя созданія, исполненныя творчества, художественно-соразмѣрныя въ цѣломъ и въ подробностяхъ." Напротивъ того, нашъ авторъ крайне неравенъ и несоразмѣренъ: никто болѣе его не способенъ утопить чудную мысль, не додѣлать мастерского эскиза, вдаться въ неправду, микроскопическій реализмъ и даже genre pr é cieux. Какъ же послѣ этого намъ глядѣть на автора книги, находящейся передъ нами? Лучшія его стороны (признанныя цѣнителями) насъ не удовлетворяютъ. Едва ли онѣ удовлетворяютъ и читателя. Лица, писанныя имъ, не живутъ съ нами, какъ живутъ съ нами Ноздревъ, Собакевичъ, Большовъ, Беневоленскій; безукоризненныхъ перловъ созданія мы еще не видали отъ Тургенева. За что же его такъ любитъ читатель, за что же мы сами такъ высоко его цѣнимъ? И послѣ всѣхъ подобныхъ соображеній, въ нашемъ умѣ рождается вопросъ, о которомъ давно стоило бы подумать людямъ, толкующимъ о Тургеневѣ. Вопросъ этотъ мы, безъ дальнихъ околичностей, поставимъ такимъ образомъ: н ѣ тъ ли въ г. Тургенев ѣ, помимо объективной художественности и строгихъ пов ѣ ствовательныхъ красотъ, какого-либо особливаго, еще не признаннаго за нимъ достоинства, того достоинства, которое, не смотря на н ѣ которыя несовершенства и художественныя неосмотрительности нашею автора, д ѣ лаетъ г. Тургенева писателемъ, едва ли не самымъ любим ѣ йшимъ между вс ѣ ми русскими писателями нашего времени?
Отвѣтъ нашъ будетъ коротокъ и обстоятеленъ, какъ отвѣтъ совѣщательнаго собраніи въ судѣ присяжныхъ. Да, скажемъ мы, (есть у г. Тургенева достоинство, неразъясненное его цѣнителями. Да,-- г. Тургеневъ, слабый въ смыслѣ объективнаго творчества, имѣетъ одну особенность, въ которой онъ силенъ и неизъяснимо привлекателенъ. Особенность эта есть ничто другое, какъ высокое поэтическое дарованіе, съ которымъ самъ его обладатель до сихъ пиръ еще совладать не въ силахъ. Вслѣдствіе всего нами сказаннаго, мы и смотримъ на Тургенева, не какъ на современнаго поучителя, не какъ на скептика и создателя живыхъ типовъ, но какъ на тонкаго и истиннаго поэта, передающаго свои созданія въ прозаической и, но временамъ, весьма неровной формѣ. )
Разъ взглянувши съ такой точки зрѣнія на талантъ и дѣятельность Тургенева, мы невольно чувствуемъ, какъ все наше воззрѣніе разъясняется, какъ спадаетъ съ поэта нашего вся запутанная сѣть, накинутая на сущность его дарованія цѣнителями старыми и новыми. Не. только сочувствіе читателей, не только наши собственныя симпатіи, но даже хитросплетенія поклонниковъ-критиковъ теперь дѣлаются намъ вполнѣ понятны. Поэтическій элементъ въ прозаикѣ всегда уловляются не безъ большого труда: вспомнимъ только до какой малой степени поэзія Гоголя разъяснена русскимъ людямъ, не взирая на то, что о значеніи Гоголя было сказано много дѣльнаго разными первоклассными критиками. Вспомнимъ, что еще у насъ не отдано должной справедливости поэтамъ самаго высокаго разбора, писавшимъ стихами, что у насъ о Гнѣдичѣ принято говорить съ величавой холодностью, что критика наша еще не касалась самыхъ топкихъ сторонъ въ поэзіи Баратынскаго, Жуковскаго, наконецъ Державина. Мудрено ш послѣ этого, что поэтическій складъ Тургеневскаго дарованія былъ просмотрѣнъ вслѣдствіе другихъ достоинствъ Тургенева, что его поэзія, всюду сказывающаяся, по по высказывающаяся, еще не нашла себѣ дѣльныхъ истолкователей? Цѣнители и незнатели бродили ощупью около каждой вещи, набросанной нашимъ авторомъ, чувствуя, что эта вещь имъ глубоко нравится, объясняя причины своей симпатіи по мѣрѣ силъ и возможности. Еслибъ поэтическая струя, основная причина успѣха и толковъ, въ Тургеневѣ сказывалась рѣзко, пожалуй даже угловато, ее бы подмѣтить и опредѣлить было легче. Поддайся нашъ поэтъ байронизму, ярому жоржъ-сандизму и такъ далѣе, создай онъ для своего нектара какое нибудь вмѣстилище уродливой формы -- дѣло бы пошло гораздо скорѣе. Но поэзія Typгенева не такова: при всѣхъ временныхъ увлеченіяхъ писателя, она никогда не была жосткой или эксцентрической поэзіею. Она была плодомъ души мягкой и нѣжной, души, глубоко сочувствующей всѣмъ сторонамъ жизни, да сверхъ того развитой самымъ артистическимъ, самымъ блестящимъ, самымъ многостороннимъ образованіемъ. Назло инымъ поклонникамъ Тургенева, жаждущимъ видѣть въ нашемъ повѣствователѣ сумрачнаго дидактика, мы съ полнымъ знаніемъ дѣла утверждаемъ, что поэзія этого карателя людскихъ слабостей есть поэзія благороднѣйшаго эпикурейца-поэта, любящаго жизнь и созданнаго для наслажденія жизнью. Всякій разъ, когда нашъ поэтъ-прозаикъ, увлекаясь всесторонностью своего ума, начинаетъ строить свою лиру на мрачный ладъ -- муза его не слушается, улетаетъ отъ него, подаривъ ему самое малое число улыбокъ. Чуть онъ пробуетъ, но довольно неудачному выраженію одного писателя, любить ненавидя, въ его созданіяхъ происходитъ нѣчто въ родѣ той путанницы, которая гнѣздится въ странномъ выраженіи, сейчасъ нами приведенномъ. Напротивъ того, въ картинахъ нѣжныхъ и успокоительныхъ, меланхолически грустныхъ и даже юношески идеальныхъ -- Тургеневъ возвышается такъ, какъ можетъ быть, никто изъ современныхъ русскихъ писателей. Тутъ-то и находится вся его сила, тутъ мы можемъ видѣть и осязать ту причину, по которой нашъ авторъ такъ дорогъ читателямъ и: читательницамъ. Общество жаждетъ истинной, безпристрастной, свѣжей поэзіи, и всегда кидается на нее съ жадностью. Правда, то же общество иногда рвется къ поэзіи суровой, совершенно напряженной, практической и памфлетической, но не слѣдуетъ смѣшивать этихъ двухъ стремленій, изъ которыхъ одно длится долго и приводитъ къ просвѣтленію, а другое выгораетъ съ удовлетвореніемъ потребности и нагоняетъ скуку. Удовлетвореніе перваго изъ этихъ стремленій -- вотъ важнѣйшая заслуга Тургенева; ловкій разсчетъ умнаго человѣка на второе -- вотъ основаніе, на которомъ построена временная сторона его значенія. И писатель нашъ отчасти правь, ибо пренебрегать практической дѣятельностью не слѣдуетъ. Книги нашего автора не были безплодны для временныхъ цѣлей; тѣмъ лучше для нихъ, хотя сила ихъ автора не во временномъ элементѣ художества. Можетъ быть г. Тургеневъ даже во многомъ ослабилъ свой талантъ, жертвуя современности и практическимъ идеямъ эпохи. Но передъ нимъ еще довольно времени, а послѣднія его произведенія заставляютъ насъ предполагать, что созерцанія поэта нашего крѣпнутъ и разширяются со всякимъ годомъ его настоящей дѣятельности. Между альфою и омегою изданія, находящагося породъ нами, между первою и послѣднею повѣстью изъ всѣхъ повѣстей и разсказовъ Тургенева, между "Андреемъ Колосовымъ" и "Фаустомъ" лежитъ цѣлый міръ колебаній, увлеченій, неудачъ даже. Но между Колосовымъ и Фаустомъ имѣется другой міръ, міръ, свѣтлый, міръ плѣнительно поэтическій. Оба произведенія, первое и послѣднее, не даромъ стоятъ при началѣ и при концѣ книги. Не взирая на годы, ихъ раздѣляющіе, не взирая на разность воззрѣній, въ нихъ выраженныхъ, и "Фаустъ", и "Колосовъ" должны быть внимательно изучены всякимъ читателемъ. Лушая сторона Тургеневскаго таланта живетъ и дышетъ въ обоихъ произведеніяхъ. Обѣ вещи могутъ быть переложены въ стихи, обѣ имѣютъ сходство съ небольшими поэмами тонкаго, интимнаго содержанія. И наконецъ, обѣ онѣ разъясняютъ намъ то, чего мы въ правѣ ожидать отъ дальнѣйшей дѣятельности Тургенева.-- Поэзія, наполнявшая собой "Андрея Колосова", вся осталась при авторѣ "Фауста": нашъ повѣствователь безвредно пронесъ ее чрезъ долгій путь, не потерявъ ни одной священной искры изъ огня, ему даннаго. Къ этой поэзіи присоединилась широта міросозерцанія, выработанная долгимъ трудомъ, многостороннимъ опытомъ жизни. Писатель, столько лѣтъ игравшій своимъ талантомъ, столько разъ глядѣвшій на міръ сквозь очки современнаго сентиментализма, наконецъ произнесъ слова, достойныя того, чтобъ служить лозунгомъ всѣхъ его будущихъ трудовъ. "Одно убѣжденіе," -- говоритъ намъ герой Фауста -- "одно убѣжденіе вынесъ я изъ опыта послѣднихъ годовъ -- жизнь не шутка и не забава. "Жизнь даже не наслажденіе... жизнь -- тяжелый трудъ. Отреченіе, отреченіе постоянное,-- вотъ ея тайный смыслъ, ея разгадка; не исполненіе любимыхъ цѣлей и мечтаній, какъ бы они "возвышенны ни были,-- исполненіе долга, вотъ о чемъ слѣдуетъ заботиться человѣку. Не наложивъ на себя цѣпей, желѣзныхъ цѣпей долга, не можетъ онъ дойти, не падая, до конца своего "поприща, а въ молодости мы думаемъ: чѣмъ свободнѣе, тѣмъ "лучше, тѣмъ дальше уйдешь. Молодости позволительно такъ думать; но стыдно тѣшиться обманомъ, когда суровое лицо истины "глянуло, наконецъ, тебѣ въ глаза..." Счастливъ писатель, говорящій слова такого рода, и высказывающій ихъ такъ блистательно! Счастливъ онъ и въ такомъ случаѣ, если ему какъ и г. Тургеневу, эти слова сказались не поздно, эти возвышенныя мысли пришли во-время! Подумавъ о ихъ смыслѣ, мы радуемся за нашего повѣствователя, и смѣло пророчимъ ему благотворные труды въ будущемъ. Въ полномъ развитіи силъ и таланта, г. Тургеневъ набросалъ заключеніе своей послѣдней повѣсти. Положеніе его въ нашей литературѣ можетъ назваться вполнѣ почетнымъ положеніемъ. Его каждое слово внимательно слушается,-- ни одинъ изъ его поэтическихъ порывовъ не проходитъ безъ отзыва. Онъ окруженъ общей симпатіей и уваженіемъ, обширный кругъ даровитыхъ и любящихъ товарищей радуется успѣхамъ Тургенева, какъ своимъ собственнымъ успѣхамъ. Если между критиками его много безплодныхъ хвалителей, за то между ними нѣтъ ни одного завистника, ни одного злобнаго софиста, худо расположеннаго къ поэту нашему. И наконецъ самъ Тургеневъ съ каждымъ годомъ яснѣй сознаетъ необходимость сильнаго труда надъ своимъ дарованіемъ. Въ послѣднихъ своихъ трудахъ, особенно въ "Затишьѣ", "Двухъ Пріятеляхъ" и "Рудинѣ", онъ обращается съ искусствомъ серьознѣй и горячѣе, чѣмъ въ своихъ первыхъ произведеніяхъ. Послѣ всего, нами теперь сказаннаго, мы въ правѣ ожидать отъ г. Тургенева долгихъ годовъ счастливаго труда, долгихъ годовъ борьбы и усилій, а можетъ быть даже и того таинственнаго шага въ творчествѣ, того великаго шага, которымъ переступается грань между первымъ и вторымъ разрядомъ талантовъ, между средою нашей, семьей нашихъ обыденныхъ дѣятелей и той семьею, гдѣ высятся писатели изъ породы Гоголя, Лермонтова, Пушкина.
Мы высоко цѣнимъ поэзію Тургенева и вѣримъ въ славную будущность для самого поэта -- но въ чемъ именно будетъ состоять сказанная будущность,-- въ какихъ именно Формахъ скажется свѣту та поэзія, которая до сихъ поръ сказывалась намъ лишь въ рядѣ неровныхъ, хотя и сильныхъ проблесковъ,-- этого мы еще разъяснить не въ состояніи. До сихъ поръ, не взирая на долгую свою дѣятельность, нашъ авторъ только въ "Запискахъ Охотника" достигнулъ высшей степени своего развитія, и остановился на ней, и остается на ней долгое уже время. Въ сравненіи съ этимъ произведеніемъ всѣ остальныя повѣсти и разсказы Тургенева кажутся какъ бы этюдами еще не установившагося литератора, какъ бы попытками на созданіе новой Формы, упорно не дающейся нашему писателю. Отъ того-то добросовѣстный разборъ "Повѣстей и Разсказовъ" кажется намъ дѣломъ чрезвычайно труднымъ: мы можемъ выполнить его но мѣрѣ нашихъ силъ и крайняго разумѣніи, но едва ли сами останемся довольны своимъ дѣломъ. Между первымъ и послѣднимъ разсказомъ въ книгѣ, между Андреемъ Колосовымъ и Фаустомъ лежитъ, какъ мы уже сказали, цѣлый міръ поэзіи, а вмѣстѣ съ нимъ цѣлый міръ колебаній, увлеченій, неудачныхъ попытокъ творчества. Дѣльно говорить обо всей этой массѣ красотъ, ошибокъ, прелестныхъ страницъ и неудачныхъ очерковъ, можетъ только критикъ, отрѣшившій себя отъ спѣшной журнальной работы, имѣющій много времени передъ собою, да сверхъ того чуждый всякаго пристрастія къ авторской личности. Мы не принадлежимъ къ разряду такихъ цѣнителей. Мы откровенно сознаемся въ своей торопливости и горячности, мы вдвойнѣ пристрастны къ г. Тургеневу, то-есть не можемъ спокойно смотрѣть ни на его поэзію, ни на его недостатки. Сверхъ всего нами сказаннаго, еще одно вѣрное обстоятельство усложняетъ задачу нашу. Въ кругѣ современныхъ намъ писателей имѣются лица, превосходящія нашего автора по таланту, но но тонкости и блеску своего образованія, г. Тургеневъ не имѣетъ между ними соперника. Его произведенія полны мыслями, оригинальными взглядами, отраженіями разнохарактернѣйшихъ и разнообразнѣйшихъ теорій, прежде господствовавшихъ въ литературѣ и понынѣ не утратившихъ своего значенія. Чтобы говорить о трудахъ Тургенева съ должной подробностью) надо поднимать множество вопросовъ важныхъ въ свое время, оцѣнивать воззрѣнія и преданія, породившія ту или другую повѣсть въ его собраніи, опровергать заблужденія, когда-то считавшіяся истинами, освѣжать въ памяти тенденціи цѣлыхъ литературныхъ періодовъ и нашей, и иностранной словесности.
Но своему уму и многостороннему образованію, нашъ авторъ есть истинное дитя своего времени, человѣкъ, которому не чуждо ничто человѣческое, современный дѣятель, глубоко сочувствовавшій и сочувствующій всему современному. Оттого-то, говоримъ мы, основательный взглядъ на всю дѣятельность Тургенева долженъ быть изложенъ человѣкомъ, до такой же степени многостороннимъ, кокъ и самъ разбираемый повѣствователь. Въ трехъ томахъ, лежащихъ передъ нами, отразилась цѣлая поэтическая энциклопедія двадцати послѣднихъ лѣтъ,-- и вслѣдствіе того, каждая, даже самая незначительная повѣсть Тургенева, должна имѣть на себя длинный комментарій. Другіе писатели обыкновенно увлекаются какой-нибудь одной идеей, стоящей въ воздухѣ, служатъ ей долгое время, подчиняютъ ей свое развитіе, сродняются съ нею,-- но г. Тургеневъ, какъ по своей многосторонности, такъ и аналитическому складу ума, не можетъ долго жить съ одной и той же идеею. На множество призывовъ онъ дѣлаетъ по нѣскольку отзывовъ. Ко всему молодому и сильному тянется онъ съ безграничнымъ довѣріемъ, подобно той критикѣ Гоголевскаго періода, которая ему сдѣлала много добра и много зла въ одно и тоже время. Читая его повѣсти, мыслящій человѣкъ безпрестанно задумывается, вспоминаетъ, тянется къ прошлому, споритъ съ сочинителемъ. бесѣдуетъ съ самимъ собою. Возможно ли человѣку, жившему и учившемуся, но поводу "Андрея Колосова", не подумать о жорж-сандовскомъ элементѣ и вліяніи его на сороковые года нашей литературы? Читая "Лишняго Человѣка", какъ не оживить въ своей памяти цѣлое направленіе нашихъ недавнихъ повѣствователей, какъ не прослѣдить за короткой исторіей героевъ нашего времени, въ лицахъ Онѣгина, потомъ Печорина, потомъ Вольтова, потомъ Чулкотурина? Развѣ "Яковъ Пасынковъ" не напомнитъ намъ о самыхъ свѣтлыхъ сторонахъ, такъ часто осмѣиваемаго романтизма, развѣ въ "Рудинѣ" не скажется намъ плачь цѣлаго грустнаго поколѣнія, взросшаго на гуманическихъ вершинахъ и безсильнаго передъ простѣйшими изъ задачь житейскихъ? Подумаемъ обо всемъ этомъ для того, чтобы быть снисходительными къ критикамъ г. Тургенева. О такихъ многосложныхъ предметахъ трудно говорить въ журнальной срочной статьѣ, касаться ихъ всколзь -- неудобно, опустить ихъ во-все, значитъ добровольно откинуть отъ себя ключъ къ пониманію автора нашего.
2.
Г. Тургеневъ, какъ оно, безъ сомнѣнія, извѣстно всѣмъ чтителямъ его дарованія, началъ свою литературную дѣятельность не прозою, а рядомъ мелкихъ стихотвореній и двумя другими стихотвореніями большаго объема, не совсѣмъ вѣрно названными именемъ "поэмы". Еще не покидая рода, имъ избраннаго, онъ написалъ "Андрея Колосова", одно изъ самыхъ свѣтлыхъ произведеній своей молодости; и эта повѣсть, по нашему мнѣнію, показываетъ лучше всего, что изученіе правилъ и законовъ поэзіи никогда не проходитъ даромъ для даровитаго человѣка. И "Параша", и "Андрей", и рядъ мелкихъ стихотворныхъ вещицъ подписанныхъ буквами Т. Л., не только не заслуживаютъ забвенія (какъ, кажется, думаетъ самъ ихъ авторъ), но, напротивъ того, показываютъ ламъ начатки и силы и слабости Тургенева-прозаика. Всѣ названныя произведенія построены на мысляхъ умныхъ и часто блистательныхъ, всѣ они проникнуты любовью къ природѣ и пониманіемъ природы. Всѣ они не отдѣланы и какъ бы накиданы съ небрежностью,-- во всѣхъ ихъ проглядываетъ воззрѣніе человѣка современнаго (иногда даже слишкомъ современнаго, то-есть проникнутаго идеями, еще не вполнѣ провѣренными и установившимися въ обществѣ). Вліяніе сильныхъ поэтовъ, предшествовавшихъ и современныхъ, отражается и въ поэмахъ г. Тургенева и въ мелкихъ созданіяхъ его музы: и Байронъ, и Пушкинъ, и Лермонтовъ и Гёте наложили на нихъ свою печать, такъ легко узнаваемую. Безсознательно увлекаясь то тѣмъ, то другимъ изъ великихъ образцовъ, нашъ поэтъ, однакоже, избѣгаетъ подражательности, чрезъ свою собственную многосторонность, чрезъ собственное свое сочувствіе ко всему прекрасному въ мірѣ искусства. Еслибъ Тургеневъ, побѣдивъ свой духъ анализа, вдался въ прямое подраженіе которому-нибудь изъ славныхъ поэтовъ,-- его стихотворенія были бы гораздо болѣе замѣчены читателемъ, не смотря на весь ущербъ, происходящій отъ подражательности. Но въ начинающемъ поэтѣ имѣлась одна драгоцѣнная сторона, собственно ему принадлежащая. Какъ человѣкъ тонко развитый, какъ артистъ безпристрастный по натурѣ, онъ былъ способенъ къ увлеченію, никакъ не къ рабству передъ чужимъ творчествомъ. На время покоряясь тому или другому великому писателю, онъ умѣлъ судить и анализировать властелина своихъ мечтанія. Воспринимая ту или другую манеру сочиненія, онъ оживлялъ ее и разнообразилъ съ помощію таланта, собственно ему принадлежащаго. Вѣря и угождая ласковой критикѣ, ему современной, онъ тѣмъ не менѣе не отказывался отъ собственной строгой критики надъ своимъ собственнымъ дарованіемъ. Благодаря сказанному достоинству, Тургеневъ былъ всегда далекъ отъ мертвенной рутины, обычной многимъ нашимъ повѣствователямъ, всегда быль способенъ выгадать хотя нѣсколько простора для высказыванія той поэтической силы, которая всегда составляла основу его таланта.
"Андрей Колосовъ", къ которому мы приступаемъ съ особеннымъ удовольствіемъ, былъ написанъ въ 1844 году, то-есть въ лучшую эпоху критики Гоголевскаго періода, глядѣвшей съ крайнею благосклонностью на всѣ литературныя начинанія г. Тургенева. Искренно, глубоко раздѣляя идеи и тенденціи цѣнителей, такъ ему симпатизировавшихъ, нашъ авторъ строитъ свое первое произведеніе сообразно взглядамъ, въ то время считавшимся и новыми, и справедливыми. Жоржъ-Сандъ, передъ которою такъ многіе преклонялись въ 1844 году, оставила свой видимый слѣдъ на характерахъ и интригѣ всей повѣсти. Но замыслу своему, Андрей Колосовъ приводить намъ на мысль нѣсколько блистательнѣйшихъ nouvelles котораro-либо изъ даровитѣйшихъ французскихъ писателей молодой школы: такъ изящно-парадоксально основаніе повѣсти, такъ ловко разцвѣчена мысль, въ ней заключенная. Есть что-то не-русское въ складѣ Андрея Колосова; само собой разумѣется, что прилагательное но-русскій здѣсь употреблено не въ худомъ смыслѣ. Содержаніе вещи всего лучше покажетъ справедливость замѣчанія нашего, а вмѣстѣ съ тѣмъ введетъ читателя въ міръ идеаловъ, особенно близкихъ къ сердцу нашего писателя.