Въ одномъ изъ дружескихъ круговъ Москвы и Петербурга, рѣчь зашла о необыкновенныхъ людяхъ и о томъ, чѣмъ они отличаются отъ обыкновенныхъ людей. Каждый излагалъ свое мнѣніе но своему, когда одинъ небольшой, блѣдный человѣчекъ предложилъ разсказать о встрѣчахъ съ необыкновеннымъ человѣкомъ, описать личность, достойную зваться необыкновенною,-- однимъ словомъ, перейти отъ безплодныхъ общихъ разсужденій къ живымъ, удобопонятнымъ подробностямъ. Какъ и слѣдуетъ ожидать, самому блѣдному человѣчку пришлось разсказывать,-- а онъ разсказалъ слѣдующее.
Въ университетѣ, въ Москвѣ, блѣдный человѣчекъ былъ друженъ съ молодымъ студентомъ Андрюшей Колосовымъ, (онъ же человѣкъ необыкновенный). Самъ блѣдный человѣчекъ, судя по тону его разсказа, читалъ современныхъ писателей, зналъ Байрона и его подражателей, на жизнь глядѣлъ не безъ ироніи, когда-то считавшейся чѣмъ-то изящнымъ, а вслѣдствіе всего сказаннаго, былъ довольно тугъ на знакомства. Не взирая на это, Колосовъ съ первыхъ свиданій сдѣлался не только кумиромъ, но даже повелителемъ его сердца. Особенное, привлекательное н ѣ что у Колосова состояло въ беззаботно-веселомъ и смѣломъ выраженіи лица, да еще въ улыбкѣ чрезвычайно плѣнительной. Колосовъ не былъ очень образованнымъ юношей, профессора не видѣли въ немъ особенныхъ дарованій, ни богатства, ни общественнаго положенія онъ не имѣлъ, а между тѣмъ товарищи не только побили его и уважали, но даже подчинялись ему съ удовольствіемъ. Блѣдный человѣчекъ съ первыхъ разговоровъ, не взирая на спой байронизмъ, повергся въ трепетное благоговѣніе передъ Бологовымъ,-- но избалованному юношѣ не въ диковинку были такія чувства. У Андрея уже былъ одинъ другъ, но имени Гавриловъ, человѣкъ самый обыкновенный, но спокойный и преданный, какъ нельзя болѣе. Въ скоромъ времени однако Гарриловъ умеръ, и роль пламеннаго Сенда досталась блѣдному человѣку, совершенно осчастливленному такимъ вниманіемъ Колосова.
Съ этого времени-то и стала высказываться вся необыкновенность Андрея, необыкновенность истинно изумительная, если о ней подумать въ наше время. Прежде всего этотъ плѣнительный юноша обратилъ своего университетскаго друга въ нѣчто среднее между лакеемъ и папоротникомъ, а потомъ спросилъ: "умѣетъ ли онъ играть въ карты?" и ничего не сказавши болѣе, свезъ его въ скучнѣйшій домъ отставного поручика Сидоренко, человѣка грубаго и крайне дерзкаго на языкъ. У Сидоренки имѣлась дочь Варя, въ которую былъ влюбленъ Колосовъ: для того, чтобъ молодымъ людямъ было удобнѣе болтать и бесѣдовать, блѣдному человѣчку пришлось играть въ карты съ Сидоренкой и какою-то старухой, его родственницей. Само-собой разумѣется, наперсника обыграли и, кажется, выругали, а вдобавокъ онъ еще влюбился въ избранницу плѣнительнаго Колосова, Вариньку Сидоренко.
Дѣло, завязавшееся въ вечеръ, упомянутый нами, тянулось много дней и много вечеровъ съ великимъ однообразіемъ. Постоянно Андрей Колосовъ возилъ своего новаго друга къ отцу Вари и постоянно блѣдный человѣчекъ проигрывалъ свои деньги въ обезпеченіе свиданій Вариньки съ Колосовымъ.
"Мы съ Андреемъ", говоритъ блѣдный человѣчекъ: "довольно часто ходили къ Ивану Семеновичу, и хотя проклятыя карты меня не разъ приводили въ совершенное отчаяніе, но въ одной близости любимой женщины (я полюбилъ Варю) есть какая-то странная, сладкая, мучительная отрада.
"Я не старался подавлять это возникающее чувство; притомъ, когда я, наконецъ рѣшился назвать это чувство по имени, оно уже было слишкомъ сильно... Я молча лелѣялъ и ревниво и робко таилъ свою любовь. Мнѣ самому правилось это томительное броженіе молчаливой страсти. Страданія мои не лишали меня ни сна, ни пищи... но я по цѣлымъ днямъ ощущалъ въ груди то особенное чувство, которое служитъ признакомъ присутствія любви. Я не въ состояніи изобразить вамъ ту борьбу разнороднѣйшихъ ощущеній, которая происходила во мнѣ, когда, напримѣръ, Колосовъ возвращался съ Варей изъ саду и все лицо ея дышало восторженной преданностью, усталостью отъ избытка блаженства... Она до того жила его жизнью, до того была проникнута имъ, что незамѣтно перенимала его привычки, такъ же взглядывала, такъ же смѣялась, какъ онъ... Я воображаю, какія мгновенья провела она съ Андреемъ, такимъ блаженствомъ обязана ему... А онъ... Колосовъ не утратилъ своей свободы; въ ея отсутствіи, онъ, я думаю, и не вспоминалъ о ней; онъ былъ все тѣмъ же безпечнымъ, веселымъ и счастливымъ человѣкомъ, какимъ мы его всегда знавали.
"И такъ, мы, какъ и вамъ уже сказалъ, ходили съ Колосовымъ къ Ивану Семенычу довольно часто. Иногда (когда онъ не былъ въ духѣ) отставной поручикъ не засаживалъ меня за карты; въ такомъ случаѣ, онъ молча забивался въ уголъ, хмурилъ брови и поглядывалъ на всѣхъ волкомъ. Въ первый разъ я обрадовался его снисхожденью; но потомъ, бывало, самъ начну упрашивать его сѣсть за "вистикъ": роль третьяго лица такъ невыносима! я такъ непріятно стѣснилъ и Колосова и Варю, хотя они сами увѣряли другъ друга, что при мнѣ нечего церемониться!..
"Между тѣмъ время шло да шло... Они были счастливы... Я не люблю описывать счастье другихъ. Но вотъ, я сталъ замѣчать, что дѣтская восторженность Вари постепенно замѣнялась болѣе женскимъ, болѣе тревожнымъ чувствомъ. Я началъ догадываться, что новая погудка загудѣла на старый ладъ, т. е. что Колосовъ... понемногу... холодѣетъ. Это открытіе меня, признаюсь, обрадовало; признаюсь, и не чувствовалъ ни малѣйшаго негодованья противъ Андрея.
"Промежутки между нашими посѣщеніями становились все больше и больше. Варя начинала встрѣчать насъ съ заплаканными глазками. Послышались упреки.. Бывало, я спрошу Колосова съ притворнымъ равнодушіемъ: "Что жь? Пойдемъ мы сегодня къ Ивану Семенычу?.." Онъ холодно посмотритъ на меня и спокойно проговоритъ: "нѣтъ, не пойдемъ". Мнѣ иногда казалось, что онъ лукаво улыбается, говоря со мной о Варѣ... Вообще, я не замѣнилъ ему Гаврилова... Гавриловъ былъ въ тысячу разъ добрѣй и глупѣй меня.
И такъ Колосовъ, челов ѣ къ д ѣ ла, разлюбилъ Варю, между тѣмъ какъ блѣдный человѣчекъ, человѣкъ слова, человѣкъ рефлекторства и напрасныхъ порывовъ, продолжаетъ любить покинутую дѣвушку съ романической горячностью. Не имѣя силы противиться своимъ стремленіямъ, онъ одинъ идетъ въ домъ Сидоренко и застаетъ Варю унылою, горькою, заплаканною. Сидоренко грубо подсмѣивается надъ одинокимъ гостемъ, говоритъ, что теперь Колосова, я чай, сюда калачомъ не заманишь! Варинька проситъ человѣчка зайти завтра послѣ обѣда, прямо въ садъ, въ эту нору ея папаша спитъ и свиданію никто помѣшать не можетъ. Вся эта сѣть странныхъ и, по правдѣ сказать, нѣсколько безобразныхъ отношеній, однако не утомляетъ читателя, благодаря поэзіи, которою проникнута вся повѣсть. На томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ цѣнитель готовится сказать: "да что же это за нравы и гдѣ свершается вся эта путаница?" разсказъ вдругъ принимаетъ стремительный поэтическій полетъ, выкупающій всѣ его недостатки.