"На другой день, въ три часа пополудни я уже былъ въ саду Ивана Семеныча. Утромъ я не видалъ Колосова, хоть онъ и заходилъ ко мнѣ. День былъ осенній, сѣрый, по тихій и теплый. Желтыя, тонкія былинка грустно качалась надъ поблѣднѣвшей травой; по темно-бурымъ, обнаженнымъ сучьямъ орѣшника попрыгивали проворныя синицы; запоздалые жаворонки торопливо бѣгали по дорожкамъ; кой-гдѣ по зеленямъ осторожно пробирался заяцъ; стада лѣниво бродили по жнивью. Я нашелъ Варю въ саду, подъ яблоней, на скамейкѣ; на ней было темное, немного измятое платье; въ ея усталомъ взглядѣ, въ небрежной прическѣ волосъ высказывалась неподдѣльная горесть.
"Я сѣлъ подлѣ нея. Мы оба молчали. Она долго вертѣла въ рукахъ какую-то вѣтку, наклонила голову, проговорила: "Андрей Николаевичъ..." Я тотчасъ замѣтилъ по движеніямъ ея губъ, что она собиралась заплакать; я началъ утѣшать ее, съ жаромъ увѣрять ее въ привязанности Андрея... Она слушала меня, печально покачивала головой, произносила невнятныя слова и тотчасъ же умолкала, но но плакала. Первыя мгновенья, которыхъ я болѣе всего боялся, прошли довольно благополучно. Она понемногу разговорилась объ Андреѣ,-- "Я знаю, что онъ меня теперь ужь не любитъ", повторяла она: -- "Богъ съ нимъ!.. Я по могу придумать, какъ мнѣ жать безъ него... Я по ночамъ не сплю, все плачу... Чтожь мнѣ дѣлать!.. Что жь мнѣ дѣлать?.." Глаза ея наполнились слезами. "Онъ мнѣ казался такимъ добрымъ, и вотъ..." Варя утерла слезы, кашлянула и выпрямилась, "Давно ли, кажется", продолжала она: -- "онъ мнѣ читалъ изъ Пушкина, сидѣлъ со мной на этой скамьѣ..." Наивная болтливость Вари меня трогала: и молча слушалъ ея признанья: душа моя медлительно проникалась горькимъ, мучительнымъ блаженствомъ; я не отводилъ глазъ отъ этого блѣднаго лица, отъ этихъ длинныхъ, мокрыхъ рѣсницъ, отъ полураскрытыхъ, слегка-засохшихъ губъ... И между тѣмъ, я чувствовалъ... Угодно вамъ выслушать небольшой психологическій разборъ моихъ тогдашнихъ чувствъ? Во-первыхъ, меня мучила мысль, что не я любимъ, не я заставляю страдать Варю; во-вторыхъ, меня радовала ея довѣренность; я зналъ: она будетъ благодарна за то, что я доставилъ ей возможность высказать свое горе; въ-третьихъ, а внутренно давалъ себѣ слово сблизить опять Колосова съ Варей, и меня утѣшало сознанье моего великодушія... въ-четвертыхъ, я надѣялся своимъ самоотверженіемъ тронуть сердце Вари -- а тамъ... Видите, я не щажу себя; слива Богу, нора! Но вотъ, на колокольнѣ -- то монастыря пробило пять часовъ; вечеръ быстро приближался, Варя торопливо встала, всунула мнѣ въ руку записочку, и пошла домой. Я догналъ ее, обѣщалъ ей привести Андрея и тихонько, будто счастливый любовникъ, выскочилъ изъ калитки въ поле. На запискѣ неровнымъ почеркомъ были написаны слова: "милостивому государю, Андрею Николаевичу."
Бѣдная записочка, смоченная слезами любящей дѣвочки, само собой разумѣется, не могла измѣнить отношеній Вари къ Колосову. Она даже пришла не во время! когда блѣдный человѣчекъ пришолъ къ своему кумиру, у необыкновеннаго человѣка сидѣлъ какой-то недоучившійся студентъ, читавшій что-то о юношѣ, любившемъ дѣву, и такъ далѣе. Блѣдный человѣчекъ почувствовалъ, что пришелъ не во-время, не смотря на то, что гость-сочинитель кончилъ чтеніе и вскорѣ удалился. Его нелѣпое сочиненіе, крикливый голосъ, вообще его присутствіе возбудило въ Колосовѣ насмѣшливое раздраженіе.
Колосовъ прочелъ записку, помолчалъ и спокойно улыбнулся. "Андрей", сказалъ ему блѣдный человѣчекъ: "тебѣ не жаль ея?" Колосовъ молчалъ и курилъ трубку. "Ты сидѣлъ съ ней подъ яблоней въ саду?" проговорилъ онъ наконецъ. "Помнится, въ маѣ мѣсяцѣ и я сидѣлъ съ нею на этой скамейкѣ... Яблонь была въ цвѣту, изрѣдка падали на насъ свѣжіе бѣлые цвѣточки... я держалъ обѣ руки Вари... мы были счастливы тогда... Теперь яблонь отцв ѣ ла, да и яблоки на ней кислыя." Блѣдный человѣчекъ, исполнившись негодованіемъ, сталъ упрекать Андрея въ холодности, въ жестокости, необыкновенный Колосовъ отвѣчаете ему такими словами: "Варя прекрасная дѣвушка, она ни въ чемъ передо мной не виновата. Я пересталъ ходить къ ней по весьма простой причинѣ -- я разлюбилъ ее." -- Да отчего-же, отчего же?" перебилъ тутъ Андрея его поклонникъ. "А Богъ знаетъ отчего," -- отвѣчалъ Колосовъ. "Пока я любилъ ее, я весь принадлежалъ ей. я не думалъ о будущемъ, и всѣмъ, всей жизнью дѣлился я съ нею... теперь эта страсть во мнѣ погасла... Что жь? ты мнѣ прикажешь притворяться, прикидываться влюбленнымъ, что ли? Да изъ чего? изъ жалости къ ней? Если она порядочная дѣвушка, такъ она сама не захочетъ такой милостыни, а если она рада тѣшиться моимъ... участьемъ, такъ чортъ ли въ ней?" Затѣмъ Андрей Колосовъ сознается, что какая-то Танюша запретила ему ходить къ Варѣ и совѣтуетъ блѣдному человѣчку прочитать оставленной Аріаднѣ одинъ стихъ изъ Пушкина.
Что было, то не будетъ вновь.
Въ добавленіе, онъ могъ бы посовѣтывать ей читать романы Жоржа-Саида. Тѣмъ все дѣло и кончается, хотя отношенія блѣднаго человѣчка къ Варѣ даютъ г. Тургеневу поводъ къ нѣсколькимъ истинно прелестнымъ страницамъ. Исторія кончается ничѣмъ: блѣдный человѣкъ, рѣшившійся жениться на Варѣ, самъ пугается своего рѣшенія и бѣжитъ отъ тѣхъ мѣстъ, гдѣ его сердце билось, а карманъ страдалъ вслѣдствіе картежныхъ партій съ Сидоренковымъ.
"Вы мнѣ скажете: чтожь удивительнаго" -- заключилъ блѣдный человѣчекъ, кончая разсказъ -- "въ чемъ же чудо, что Колосовъ полюбилъ дѣвушку, потомъ разлюбилъ и бросилъ ее? Да это случалось со всѣми. Согласенъ, но кто изъ насъ умѣлъ во время разстаться съ своимъ прошлымъ? Кто, скажите, кто по боится упрековъ, по говорю упрековъ женщины... упрековъ перваго глупца? Кто изъ насъ не поддавался желанію то щегольнуть великодушіемъ, то себялюбиво поиграть съ другимъ, преданнымъ сердцемъ? Наконецъ, кто изъ насъ въ силахъ противиться мелкому самолюбію -- мелкимъ хорошимъ чувствамъ? О, господа,-- человѣкъ, который разстается съ женщиною, нѣкогда любимой, въ тотъ горькій и великій мигъ, когда онъ невольно сознаетъ, что его сердце не все, не вполнѣ проникнуто ею, этотъ человѣкъ, повѣрьте мнѣ, лучше и глубже понимаетъ святость любви, чѣмъ тѣ малодушные люди, которые отъ скуки, отъ слабости продолжаютъ играть на полупорванныхъ струнахъ своихъ вялыхъ и чувствительныхъ сердецъ! Въ началѣ разсказа я вамъ сказывалъ, что мы всѣ прозвали Андрея Колосова человѣкомъ необыкновеннымъ. И если ясный, простой взглядъ на жизнь, если отсутствіе всякой фразы въ молодомъ человѣкѣ можетъ назваться вещью необыкновенной,-- Колосовъ заслуживалъ данное ему имя..."
Въ этомъ краснорѣчивомъ отзывѣ о личности Андрея Колосова, сказывается намъ весь взглядъ г. Тургенева на героя своей первой повѣсти. Нечего говорить о томъ, до какой степени сказанный взглядъ, не взирая на его поэтическій колоритъ, неестественъ, не логиченъ, человѣчекъ не вѣренъ дѣйствительности и не соотв ѣ; тствуетъ лицу Колосова, такъ какъ оно представлено въ пов ѣ сти. Самъ авторъ осудилъ своего героя въ заключеніи Фауста: въ молодости мы думаемъ, чѣмъ свободнѣе, тѣмъ лучше, тѣмъ дальше уйдешь. Молодости позволительно такъ думать, но стыдно тѣшиться обманомъ, когда суровое лицо истины глянуло наконецъ тебѣ въ глаза... Жизнь не есть исполненіе любимыхъ цѣлей и мечтаній -- исполненіе долга, вотъ о чемъ слѣдуетъ заботиться человѣку! Колосовъ есть человѣкъ, не носящій на себѣ спасительныхъ цѣпей долга, эгоистъ, глядящій на жизнь не серьозно, или вовсе о ней не помышляющій. Въ поступкѣ его не имѣется ровно ничего необыкновеннаго, въ похвальномъ смыслѣ слова,-- необыкновенно въ разсказѣ развѣ лишь одно сцѣпленіе обстоятельствъ, пособившее Колосову вывернуться изъ всей исторіи, безъ ущерба своимъ бокамъ и своему доброму имени. Если онъ поступалъ съ Варей платонически, какъ Меричь г. Островскаго, онъ поступалъ подобно школьнику, если онъ обольстилъ дѣвушку, ему преданную, онъ сталъ наперекоръ законнѣйшимъ правамъ общества и стоитъ зваться преступникомъ. Простоты и откровенности въ его дѣлахъ нѣтъ, ибо сами эти дѣла, для своего совершенія, требуютъ хитрости и тайны, обмана и порочныхъ стремленій,-- извилистаго пути и презрѣннаго бѣгства предъ развязкою. Безподобный и необыкновенный Колосовъ прежде всего поставленъ его творцомъ въ среду ненормальную и извращенную, ибо посреди обычной, здоровой жизни, Колосову никто не далъ бы ступить шагу. Отъ ненормальности героя и его поступковъ вытекла ненормальность всѣхъ лицъ его окружающихъ. Сидоренко, для виста оставляющій дочь съ Андреемъ и нисколько не возмущающійся изчезнованіемъ Колосова, не есть лицо дѣйствительное, ибо Сидоренко настоящій, узнавши о томъ, что дочь его обольщена или просто сбита съ толку хитрымъ волокитой, не преминулъ бы явиться на квартиру Колосова съ угрозами и кулаками/ Блѣдный человѣчекъ равнымъ образомъ весьма блѣденъ и имѣетъ въ себѣ мало живого, потому-что подобнаго подобострастнаго друга и любовника можно сыскать развѣ въ мірѣ оаптастическомѣлІІ столбъ во образѣ человѣка сталъ бы поперечить Колосову, если не по части нестерпимой картежной игры, то по крайней мѣрѣ относительно отношеній Колосова къ Варннькѣ. И наконецъ сама Варя, не смотря на весь поэтическій талантъ, израсходованный на ея созданіе, должна назваться лицомъ подставнымъ, сдѣланнымъ,-- существомъ, которое изготовлено авторомъ единственно для оттѣненія Андреевой личности. Самая тѣнь коллизіи и самостоятельности не является въ этой глубоко-оскорбленной женской душѣ,-- Варя не только не помышляетъ о мщеніи, о негодованіи на Колосова, но сама идетъ на гибель, какъ неразумная овца, и, пропадая, не знаетъ своей гибели. Чтобы Варя не мѣшала совершенству Колосова, г. Тургеневъ даже покрываетъ какимъ-то мракомъ неизвѣстности исторію ея будущности. Неужели г. Тургеневъ, кончая повѣсть, не ставилъ событій такимъ образомъ: "а вѣдь Варинька, сдѣлавши первый гибельный шагъ свой связью съ Колосовымъ, могла не остановиться на первой ступени паденія"? Если оно дѣйствительно такъ было,-- то какъ же понимать намъ поведеніе плѣнительнаго, необыкновеннаго юноши? Какими софизмами станемъ мы оправдывать его пониманіе любви, ею ум ѣ нье разставаться съ женщиной н ѣ когда любимой? Но авторъ не останавливается и не желаетъ остановиться на такомъ соображеніи -- его героиня улетаетъ и теряется въ туманѣ, чуть она перестаетъ быть надобною для темы заранѣе придуманной!
Вотъ недостатки самого Колосова и липъ, поставленныхъ авторомъ въ соприкосновеніе съ героемъ, недостатки эти, какъ мы сейчасъ убѣдимся, происходятъ не отъ замысла, а отъ постройки повѣсти, не отъ странности моральныхъ воззрѣній въ авторѣ, но отъ его погрѣшности, какъ повѣствователя. Простодушно и откровенно говоримъ мы, что лицо Андрея Колосова кажется намъ лицомъ безпутнаго и вѣтрянаго эгоиста; но тутъ и рождается вопросъ -- неужели же типъ подобнаго рода могъ обольстить собой г. Тургенева? Какими судьбами нашъ поэтъ, самый чистый и цѣломудренный изъ современныхъ намъ литераторовъ, могъ увлечься исторіей интриги въ какомъ-то московскомъ захолустьи, увидать въ ея героѣ нѣчто необыкновенное и истолковать всѣ недостатки этого героя самымъ пристрастнымъ образомъ? На какомъ основаніи авторъ повѣсти, при его свѣтломъ взглядѣ на дѣла жизни, рѣшился стать на сторонѣ мелкаго московскаго соблазнителя, противъ бѣднаго существа, имъ погубленнаго, противъ законовъ честности, имъ нарушенныхъ? Ни жорж-сандизмъ, попятный въ 1844 году, ни лермонтовскій элементъ, ни понятія о свободѣ любовныхъ отношеній не могли привести его къ узкости взгляда -- вся дѣятельность Тургенева намъ ясно показываетъ, что даже увлекаясь недостаточно-вѣрными теоріями, онъ тщательно откидывалъ изъ нихъ все циническое, все несвоевременное, все преувеличенное. Ясно, что г. Тургеневъ понималъ дѣло иначе, чѣмъ мы его понимаемъ, хотѣлъ передать намъ не то, что мы видимъ въ его "Андреѣ Колосовѣ". Весь грѣхъ происходитъ отъ ошибочной постройки повѣсти "Андрей Колосовъ", или, говоря опредѣлительнѣе, отъ несоотвѣтственности основной идеи произведенія съ ея развитіемъ въ рядѣ сценъ и объективныхъ образовъ. Здѣсь мы попросимъ читателя слѣдить за нашими выводами съ особеннымъ вниманіемъ. Мы но даромъ говоримъ такъ много о первой повѣсти Тургенева; недостатки, нами въ ней открытые, будутъ ключомъ къ разумѣнію слабыхъ сторонъ въ другихъ, несравненно совершеннѣйшихъ трудахъ нашего автора.
Взглянемъ же теперь, какъ можно проницательнѣе, на идею "Колосова", а затѣмъ на постройку самой повѣсти, Заключительная рѣчь блѣднаго человѣчка о томъ, что такое необыкновенный человѣкъ, высказываетъ намъ, какъ мы уже упомянули, взглядъ самого Тургенева на героя своей повѣсти. Не мелкаго и не избалованнаго эгоиста задумалъ изобразить авторъ: замыселъ его бралъ дальше и глубже. Въ Колосовѣ онъ хотѣлъ представить намъ натуру смѣлую, ясную, откровенную, глядящую на дѣла жизни прямо и чистосердечно. Въ молодомъ небогатомъ студентѣ, такъ увлекающемъ всѣхъ, кто къ нему приближается, поэтъ видѣлъ типъ человѣка чуждаго фразы, часто увлекающагося, по честнаго въ своихъ увлеченіяхъ, человѣка, исполненнаго свѣжихъ молодыхъ силъ и свободно тратящаго эти силы. Такія смѣлыя, прямыя, размашистыя натуры часто встрѣчаются въ дѣйствительности, и въ самомъ дѣлѣ производятъ магическое вліяніе на весь людъ, ихъ окружающій. Нельзя не сознаться въ изяществѣ замысла, въ привлекательности типа, о которыхъ теперь говорится. Но бѣда повѣсти состоитъ въ томъ, что ея замыселъ разнится съ постройкою, что типъ, зародившійся въ головѣ даровитаго разскащика, въ разсказѣ утратилъ все свое значеніе. Широко раскинувшись при задумываніи вещи, сочинитель не въ мѣру съузилъ ея исполненіе, а оттого впалъ въ несоразмѣрность идеи съ ея воплощеніемъ. Ясно, что повѣсть, основанная на характерѣ Колосова (того Колосова, о которомъ думалъ авторъ), должна была показать нашего героя въ коллизіи со многими сторонами жизни, а между тѣмъ въ повѣсти дѣло идетъ о маленькомъ, темпомъ волокитствѣ, и ни о чемъ болѣе. Личность, понимаемая авторомъ, какъ личность изящная и широкая, приведена въ соприкосновеніе съ самой узкой, самой блѣдной средою, а оттого ей или дѣлать нечего, или приходится совершать дѣла, ей несоотвѣтствующія. Отъ чего же происходитъ такая несоразмѣрность постройки, такое бѣдное отношеніе между замысломъ и представленіемъ? Скажемъ прямо и откровенно,-- отъ недостаточнаго труда надъ своей темой, вмѣстѣ съ слабостью объективнаго творчества. Объективные образы даются Тургеневу трудно, событія у него не слагаются ровно и широко, способность анализа въ немъ опередила мощь созданія, а онъ, вмѣсто того, чтобъ усиленнымъ трудомъ восполнить хотя часть того, что не далось ему съ разу, уклоняется отъ труда и тщательной разработки своего предмета. Мы увидимъ, что этотъ коренной недостатокъ "Колосова", произведенія юношескаго, скажется намъ и въ "Рудинѣ", вещи несравненно болѣе зрѣлой, мы увидимъ, что онъ проявится и въ другихъ превосходныхъ трудахъ автора нашего. Но довольно говорить о слабыхъ сторонахъ "Колосова": намъ еще надо сказать, отчего эта недодѣланная и, по-видимому, совершенно нескладная повѣсть такъ нравилась въ свое время, такъ нравится и до сей поры, послѣ второго, третьяго, четвертаго чтенія.