Короткія выписки наши уже дали читателю понятіе о сильной поэтической струѣ, наполняющей собою весь разсказъ вещи, нами теперь разбираемой, но читатель повѣритъ намъ, если мы скажемъ ему, что эти поэтическія выписки составляютъ лишь малую часть прелестныхъ сторонъ повѣсти. 11е взирая на блѣдность дѣйствующихъ лицъ, не смотря на неестественное ихъ положеніе другъ къ другу, поэзія бьетъ широкимъ потокомъ по всему произведенію, отъ того мѣста, гдѣ блѣдный человѣчекъ начинаетъ говорить про Колосова, до послѣднихъ словъ того же блѣднаго человѣчка. Изъ устъ безцвѣтной и довольно уродливой личности льются рѣчи, пропитанныя задушевнымъ лиризмомъ, полныя поэзіи школьныхъ воспоминаній, полныя той музыки любой, о которой нѣтъ возможности говорить въ сжатомъ критическомъ обзорѣ. Лирическая и изящно субъективная, лучшій плодъ нѣжной и симпатической души человѣка, поэзія Тургенева имѣетъ несомнѣнную своеобразность, трудно уловимую, но понятную для всякаго, кто только знаетъ и любить произведенія поэта нашего. Сколько жару, сколько юношеской робости, сколько потребности на любовь во всѣхъ первыхъ отношеніяхъ блѣднаго человѣчка къ Колосову! Какія тонкія душевныя струны затронуты при разсказѣ о зарожденіи его любви къ чужой избранницѣ, сколько правды въ его болѣзненномъ наблюденіи за Андреемъ и Варей, сколько глубокаго страданія въ его колебаніяхъ, послѣ того, какъ эти Ромео и Юлія московскаго захолустья разстались другъ съ другомъ! Сцена, въ которой блѣдный человѣчекъ на нѣсколько минутъ дѣлается женихомъ Вари и упивается блаженствомъ, однако же сознавая, что всѣ мысли дѣвушки наполнены покинувшимъ ее Андреемъ, достойна зваться истиннымъ перломъ, хотя мы терпѣть не можемъ слова перлъ и даже холодны къ Гоголевскому перлу созданія. Въ Тургеневской поэзіи, кромѣ ея симпатичности и своеобразности, есть еще одна драгоцѣнная сторона: эта поэзія свободно-безсознательна, а потому какъ-то особенно тиха и стыдливо сдержанна. Тургеневъ очень хорошо знаетъ, что судьба сдѣлала его поэтомъ, и нерѣдко разсчитываетъ на эту сторону своего дарованія, но внимательный глазъ критика тотчасъ подмѣтитъ мѣста д ѣ ланныя и отнесетъ ихъ къ ряду второстепенныхъ красотъ. Лучшія же и несомнѣнно высокія страницы нашего автора вырываются у него сами собою и, можетъ быть, даже его самого не вполнѣ удовлетворяютъ. Эти страницы (иногда даже строки) коротки, просты, какъ-будто причудливо сжаты. О томъ, кто не умѣетъ отличать такихъ мѣстъ и до-сыта наслаждаться ими, мы можемъ только жалѣть отъ всей души нашей.

Когда мы перечитывали "Андрея Колосова" въ послѣдній разъ, намъ невольно пришло на память одно представленіе "Каменнаго Гостя", плохо обстановленнаго въ сценическомъ отношеніи. Декораціи были стары и бѣдны. Донъ-Жуанъ вовсе не походилъ на безстрашнаго гидальго, дона Анна едва-едва была похожа на женщину. Мы сидѣли на жесткомъ стулѣ около сцены, досадуя и на артистовъ, и на зрителей, не ожидая ничего добраго отъ Пушкинской поэзіи, такъ худо истолкованной. Но при первыхъ стихахъ безсмертнаго поэта нашего, океанъ плѣнительнѣйшихъ ощущеній вторгнулся къ намъ въ душу. Сладкая, могучая поэзія подхватила насъ на свои крылья, въ самое короткое время унеся насъ далеко, далеко отъ Донъ-Жуана въ мишурной мантіи, отъ доны Анны въ порыжѣвшихъ кружевахъ россійскаго издѣлія! Всѣ мелочи небрежной постановки будто сгладились, сцена какъ-бы просіяла и разширилась, стихи Пушкина, худо выученные и дурно произносимые, показались намъ слаще, чѣмъ когда-либо. И когда тощій Донъ-Жуанъ сталъ говорить посреди общаго молчанія;

Какъ, мнѣ молиться съ вами, дона Анна?

Я недостоинъ участи такой...

слезы навернулись на глазахъ нашихъ и помѣшали намъ глядѣть на сцену. Такова сила истинной, великой поэзіи, такъ легко можетъ она выкупать всѣ недостатки объективныхъ изображеній искусства.

Послѣ всего, нами теперь сказаннаго, легко будетъ подвести общій итогъ средствамъ, съ которыми прозаикъ-Тургеневъ въ первый разъ выступилъ въ ряды русскихъ повѣствователей. Первая повѣсть его въ одно время поражаетъ прелестью поэтическихъ элементовъ и страдаетъ отъ неправильной постройки, корень которой въ слабости Тургенева на созданіе объективныхъ представленій. Поэзіи, которою проникнуто все произведеніе, дастъ ему несомнѣнное значеніе въ литературѣ, но въ тоже время, существуя отдѣльно отъ идеи и постройки цѣлаго, теряетъ часть своей силы. Въ слѣдующей статьѣ мы покажемъ какъ весь вредъ, отъ этого разъединенія произведеній, такъ и благородныя усилія г. Тургенева положить предѣлъ такому разъединенію. Труды нашего писателя много разъ оставались безплодными, ибо онъ самъ, упорно трудясь надъ разработкой своего таланта, не рѣшался отбросить отъ себя эстетическихъ теорій и воззрѣній, замедлявшихъ дѣло своимъ вліяніемъ. Не но одной слабости или торопливости нашъ авторъ продолжалъ строить свои повѣсти по примѣру "Андрея Колосова" -- онъ былъ способенъ грѣшить не только какъ художникъ, но какъ человѣкъ современный и легко увлекающійся. Инстинктъ поэта сказывалъ Тургеневу, что его поэзія нуждается въ ясномъ взглядѣ на жизнь и людей, въ твердой, незыблемой почвѣ для своего корня. Но авторъ нашъ, къ сожалѣнію, не вполнѣ ввѣрялся своему поэтическому инстинкту. Духъ рефлектерства и анализа росъ въ немъ за одно съ дарованіемъ. И много лѣтъ должно было пройти до той поры, пока авторъ "Колосова" нашелъ возможнымъ сказать во всеуслышаніе: " жизнь не шутка и не забава -- ея разгадка не есть исполненіе любимыхъ мыслей и мечтаній, какъ бы они возвышены ни были."

3.

Въ прошлой статьѣ мы показали, по мѣрѣ способностей нашихъ, лучшую и плѣнительнѣйшую сторону Тургеневскаго таланта, такъ какъ она проявилась въ первомъ прозаическомъ произведеніи автора нашего. Говоря о поэзіи, о симпатическомъ лиризмѣ, наполняющихъ собою обильно его повѣсть "Андрей Колосовъ", мы упомянули и о недостаткахъ всей вещи, и о слабости г. Тургенева, какъ создателя объективныхъ представленій. Теперь слѣдуетъ намъ прослѣдить его развитіе въ рядѣ слѣдующихъ произведеній, иногда слабѣйшихъ, иногда блистательнѣйшихъ, нежели "Колосовъ", написанный въ эпоху авторской юности.

Мы но станемъ много распространяться о несомнѣнномъ вліяніи, оказываемомъ на литературные таланты, какъ міросозерцаніемъ самихъ писателей, такъ и идеями той эпохи, въ которую суждено имъ трудиться. Предметъ этотъ слишкомъ важенъ для нашей рецензіи, да сверхъ того онъ достаточно разработанъ многими изъ предшествовавшихъ намъ критиковъ. Вмѣсто долгихъ разсужденій на тему всѣмъ хорошо знакомую, мы предпочитаемъ прямо подойти къ дѣлу и высказать нѣсколько замѣчаній о томъ, какъ отразились на лучшей сторонѣ Тургенева идеи и воззрѣнія времени, къ которому относится первая эпоха его дѣятельности.

Между 1840 и 1845 годами, русская словесность приняла развитіе весьма широкое, весьма здравое и благотворное, хотя и далекое отъ той всесторонности, которая одна можетъ дать вѣковое значеніе извѣстнымъ литературнымъ эпохамъ. Вліяніе Пушкинской поэзіи до времени ослабѣло, уступивъ мѣсто развитію элементовъ новыхъ, внесенныхъ въ литературу Лермонтовымъ, Кольцовымъ и, наконецъ, Гоголемъ. Послѣ плеяды сильныхъ поэтовъ-дѣятелей, въ словесности какъ будто упали силы производительныя, въ замѣнъ того разрослась и окрѣпла сила аналитическая, въ которой уже весьма давно ощущалась огромная потребность. Критика Гоголевскаго періода стала производить то дѣло, за которое добрая намять о ней навѣки останется въ исторіи русской литературы, дѣятельность лицъ ученыхъ расширилась, журналистика развилась и приняла то благородно-просвѣтительное значеніе, которое и донынѣ остается за ней въ нашемъ обществѣ. Труженики искусства подстрекаемые какъ цѣнителями, такъ и потребностями самого читателя, спѣшили нисходить изъ свѣтлаго міра "звучныхъ пѣсенъ" въ міръ житейской простоты, въ міръ будничной правды, иногда даже въ міръ псевдо-реализма. Такое движеніе было необходимо, въ такой реакціи имѣлась своя высокая законность. Признавая се, мы нисколько не обвиняемъ нашихъ писателей сороковыхъ годовъ за то, что они шли но новой дорогѣ съ излишнею, можетъ быть, рьяностью. Мы не признаемъ ихъ грѣшными за то, что они какъ-то охладѣли къ дивной поэзіи Пушкина, что въ Лермонтовѣ и Кольцовѣ они цѣнили смыслъ временный выше смысла вѣчнаго, что Гоголь даже былъ ими понятъ односторонне, то есть не какъ великій независимый поэтъ, но какъ обличитель жизненной пошлости, жестокій судья современныхъ общественныхъ пороковъ. Безъ увлеченія не бываетъ истинной силы, а увлеченіе новыхъ литературныхъ дѣятелей оправдывалось настоятельными потребностями общества. Какъ бы то ни было, однако, признавая благородство и законность новаго литературнаго движенія, мы не можемъ не сообщить того, что оно, по существу своему, должно, было имѣть и нѣкоторыя темныя стороны. Нами было уже сказано въ своемъ мѣстѣ, что темною стороною критики сороковыхъ годовъ былъ дидактизмъ, разрѣшившійся потокомъ общественной сантиментальности. Въ изящной поэзіи и прозѣ того времени найдемъ недостатки немаловажные, ибо новое направленіе словесности, по существу своему, соотвѣтствуя таланту однихъ дѣятелей, никакъ не подходило къ складу дарованія въ другихъ производителяхъ. Тамъ, гдѣ требовалась проза житейская, могъ выиграть мѣткій наблюдатель, но поэтъ-лирикъ естественно долженъ былъ или уклониться отъ временныхъ потребностей вкуса, или, угождая ему, насиловать свое призваніе. Въ дѣлѣ разоблаченія людскихъ пороковъ юмористъ видѣлъ для себя плодотворное поприще, но мечтатель-идеалистъ не находилъ для себя работы по сердцу. Поэтъ суроваго свойства, богатый горькимъ жизненнымъ опытомъ, имѣлъ предметъ для полезнаго труда тамъ, гдѣ какой-нибудь пѣвецъ Пушкинской школы не смѣлъ поднять своего голоса. Обогатившись новыми взглядами, новыми требованіями, наше искусство очевидно должно было произвести нѣкоторое перемѣщеніе (déclassement) въ рядѣ своихъ жрецовъ и служителей. Для одного дѣятеля общественный реализмъ сталъ матерью, для другаго -- мачихою. Но сущности своей, онъ долженъ былъ вредно дѣйствовать на писателей двухъ родовъ, то-есть за поэтовъ, служащихъ идеѣ чистаго искусства, и на прозаиковъ, одаренныхъ поэтическимъ складомъ дарованія. Къ числу первыхъ должны мы отнести гг. Огарева, Некрасова и нѣкоторыхъ, другихъ, ко вторымъ прежде всего надо причислить г. Тургенева, какъ писателя, главная сила котораго въ поэтическомъ изложеніи, въ дарованіи, исполненномъ субъективнаго лиризма.