Міръ поэзіи есть цѣлый міръ, своебразный до крайности, міръ, руководящійся своими собственными законами, не имѣющими ровно ничего общаго съ законами простого, прозаическаго міра. Истекая изъ сокровеннѣйшихъ тайниковъ души человѣческой, представляя изъ себя лучшій цвѣтъ нашей жизни,-- поэзія, наполняющая собою творенія того или другого писателя, отмѣченнаго печатью дарованія, но существу своему, не можетъ подлежать холодному суду холоднаго анализа. Ее не даромъ называютъ высокимъ безуміемъ, ибо она точно безуміе, ежели на нее смотрѣть глазомъ сухого, непросвѣтленнаго цѣнителя. Корень поэзіи, особенно поэзіи лирической, есть любовь, радость жизнію, тотъ океанъ невыразимо сладкихъ ощущеній, при погруженіи въ который наша душа "кипитъ и замираетъ", уносится къ безконечному и глядитъ на міръ, какъ на царство свѣта. Конечно, мы знаемъ очень хорошо, что лирическая, и самая чистая, поэзія можетъ быть мрачна, уныла, по временамъ враждебна міру и обществу; но объ этой поэзіи, имѣющей опять-таки одинъ корень съ тою, о которой говорится, мы будемъ толковать въ другое время, чтобы не сбиться съ нашей темы, по существу своему отчасти запутанной. И такъ, послѣ всего нами сказаннаго, читателю будетъ весьма понятенъ нѣкоторый разладъ, часто случающійся между дарованіемъ поэта и воззрѣніями первыхъ руководителей общества современнаго этому поэту. Поэзія, въ которой все исходитъ отъ любви, радостей жизненныхъ и свѣтлыхъ моментовъ души человѣческой, очень можетъ терпѣть ущербъ въ той средѣ, гдѣ требуется нѣчто иное, кромѣ любви, радостей и неуловимыхъ наслажденій душевныхъ. Въ обширномъ смыслѣ говоря, почти каждый изъ великихъ поэтовъ вселенной былъ высокимъ безумцемъ, ибо, имѣя сильное вліяніе на общество, служа многимъ общественнымъ и разумнымъ цѣлямъ, онъ всегда почти становился наперекоръ другимъ весьма разумнымъ требованіямъ своихъ современниковъ. Поэтъ иногда не идетъ за толпою, хотя бы за толпою разумною и крайне-прозаическою въ своихъ стремленіяхъ,-- ибо если онъ выберетъ себѣ одинъ путь съ толпою, онъ перестанетъ быть поэтомъ, то-есть существомъ зрячимъ и любящимъ между всѣми смертными. Сочувствуя интересамъ, радостямъ и бѣдствіямъ своихъ собратій, онъ сочувствуетъ всему этому черезъ разумъ, но не чрезъ свое поэтическое чутье, ибо его даръ живетъ и питается ощущеніями, совершенно отдѣльными отъ остальныхъ мірскихъ ощущеній. Если онъ поэтъ настоящій, то онъ не можетъ не откликаться любовно на тѣ призывы, для которыхъ толпа холодна и даже враждебна. Ему мила та природа, въ которой масса умныхъ людей не находитъ никакой прелести: -- кому, до Фламандскихъ художниковъ-поэтовъ, была мила природа Голландіи, кто восхищался русской природою до пѣсенъ Пушкина, ее истолковавшихъ? Поэтъ возводитъ до высокаго идеала образъ женщины его поразившей, той самой женщины, которая, можетъ быть, едва была замѣчена людьми около нея жившими. Имя и образъ Дантовой Беатриче знакомы намъ и умрутъ съ нами, а Беатриче настоящая, дочь Фолько Портинари, тихо жила во Флоренціи, не поражая ничѣмъ своихъ современниковъ, едва примѣтная въ толпѣ другихъ Флорентинскихъ красавицъ. Тоже и со всѣми другими сторонами жизни, въ ихъ вліяніи на душу поэта истиннаго. Сервантесъ страстно любилъ и облекъ въ сіяющій поэтическій ореолъ безплодныя пустыни ламанчскія, изъ которыхъ жители выбирались, видя ихъ безплодіе; Шекспиръ составилъ свои дивныя хроники изъ той исторіи, которой каждая страница залита кровью и запятнана разсказами о невѣроятныхъ злодѣйствахъ. Аббатъ Прево, нѣжный и пламенный поэтъ, заставляетъ насъ рыдать надъ исторіей любви безумнаго мальчика къ потерянной женщинѣ, такой любви, про которую разумный свѣтъ можетъ говорить съ сожалѣніемъ, съ презрѣніемъ даже. Что же такое были Сервантесъ, Шекспиръ, аббатъ Прево и другіе геніальные люди, такъ отдѣлявшіеся въ своихъ симпатіяхъ отъ симпатій, преданій, предубѣжденій, практическихъ взглядовъ общества? Неужели въ своихъ отклоненіяхъ отъ законовъ свѣтскаго и сухо положительнаго разума, они поступали какъ обманщики, или какъ чудаки, слѣпые къ интересамъ житейскимъ? Неужели умъ ихъ не могъ охватить той истины, что безплодная Ламанча, въ земледѣльческомъ отношеніи, хуже Андалузіи; что Фальставъ, по мирскимъ законамъ, долженъ зваться негодяемъ, что кавалеръ Дегріё топталъ въ грязь свою жизнь, гоняясь за непостоянной Машей? Отчегоже происходить пристрастіе поэтовъ къ предметамъ, повидимому, недостойнымъ не только что поэтическаго ореола, но даже внимательнаго взгляда отъ мыслителей?-- И тутъ-то, въ отвѣтъ на всѣ эти вопросы, мы снова можемъ повторить мысль уже одинъ разъ нами высказанную: міръ поэзіи есть цѣлый міръ, исполненный своеобразности,-- цѣлый возвышенный міръ, повинующійся законамъ не имѣющимъ ничего общаго съ законами простого, прозаическаго міра.
Отъ непризнаванія этой коренной и непреложной истины происходитъ большая часть странныхъ отношеній между поэтами и толпою, слушающей пѣсни поэтовъ. Очень часто сами пѣвцы, не давая себѣ много отчета въ собственномъ своемъ назначеніи, испытываютъ внутреннія колебанія, глядятъ на свой даръ съ ложной точки зрѣнія и запутываются въ своихъ воззрѣніяхъ, не имѣя смѣлости оставаться тѣмъ, чѣмъ судьба ихъ создала. Толпа должна возвышаться до поэта, точно также, какъ возвышается она до великаго художника, великаго музыканта,-- до Галилея, до Рафаэля, до Бетховена. Толпа должна возвышаться до поэта, не поэтъ спускаться до толпы, а подъ именемъ толпы (это необходимое дополненіе къ словамъ нашимъ) разумѣемъ мы вовсе не безсмысленный народъ, не vile multitude, но собраніе людей положительныхъ, развитыхъ въ общественномъ отношеніи. Безсмысленный народъ, взятый какъ толпа, никогда не станетъ въ противорѣчіе съ поэтомъ, никогда не будетъ сбивать его съ дороги, обусловленной призваніемъ: для такого дѣла въ грубой толпѣ слишкомъ мало анализа или требовательности. Напротивъ того, поэту гораздо вреднѣе приговоры толпы мыслящей, толпы прозаически-разумной, толпы, пропитанной современной мудростью. Относительно такой толпы поэтъ обязанъ держать себя строго, упрямо, независимо. Дѣля съ нею житейскіе заботы и интересы, онъ обязанъ хранить для себя самого свое дарованіе, во всей его прямотѣ, во всей его цѣлости, во всей его непосредственности. И счастливъ бываетъ поэтъ, гордо проносящій свое слово сквозь толпу положительныхъ интересовъ, современныхъ возбужденій и побужденій! Ему никто не скажетъ, что онъ закопалъ талантъ свой въ землю, промѣнялъ вѣковѣчные законы міра поэзіи, на шаткіе, положительные законы житейской практичности.
Безъ силы въ наше время невозможно быть поэтомъ, безъ спасительнаго упорства въ споемъ міросозерцаніи но можетъ существовать ни одинъ человѣкъ съ поэтическимъ призваніемъ. См ѣ й любитъ! вотъ девизъ и бранный крикъ каждаго истиннаго поэта, въ наше время анализа и практической мудрости. Смѣй любить то, что ты любишь,-- иначе ты не будешь стоить званія, самаго утѣшительнаго между всѣми званіями. Смѣй любить, ибо любовь твоя зиждется на законахъ міра, въ который ты поставленъ своимъ даромъ, на неисповѣдимыхъ путяхъ божества, которому ты служишь. Смѣй любить все то, къ чему прикрѣпленъ навѣки талантъ, тебѣ данный, все то, съ чѣмъ онъ сросся отъ твоего рожденія, все то, посреди чего онъ крѣпнулъ и развивался. Смѣй любить ту природу, на которую глядѣли твои очи, просвѣтленныя двойнымъ зрѣніемъ поэта; смѣй любить се, хотя бы, по законамъ положительной мудрости, эта природа оказывалась безцвѣтнѣе, бѣднѣе и блѣднѣе природы чуждаго, не сроднившагося съ душою твоей края. Смѣй любить общество, посреди котораго ты жилъ полною жизнью,-- хотя бы разумная толпа, преданная мудрой, прозаической дѣятельности, и увѣряла тебя, что общество это кипитъ пороками, требующими кары и исправленія. Смѣй любить людей, посреди которыхъ ты взросъ, которые тебя любили, огорчали или тѣшили; смѣй любить ихъ, хотя бы разумъ твой ясно сознавалъ, что они во многихъ отношеніяхъ несовершенны. Смѣй любить даже то, что многими несомнѣнно-умными людьми предается посмѣянію, какъ жизненная пошлость,-- взглядъ несомнѣнно-умныхъ людей можетъ быть крайне зорокъ, но ему никогда не увидать того, что видится двойному зрѣнію поэта истиннаго! Смѣй любить -- и открыто возсоздавай плоды любви своей въ рядѣ гармоническихъ образовъ,-- за это твой свѣтскій товарищъ, пожалуй, назоветъ тебя отсталымъ чудакомъ, но поэтъ-цѣнитель и вслѣдъ за нимъ потомки твои дадутъ тебѣ другое, не въ примѣръ славнѣйшее названіе!
Исторія нашего столѣтія, такъ обильнаго духомъ анализа, такъ проникнутаго общественнно-положительной мудростью, хранитъ, однакоже, на своихъ страницахъ имена поэтовъ, сильно заподозрѣнныхъ въ житейской отсталости. Скоттъ, одинъ изъ величайшихъ людей Великобританіи, мудрой, коммерческой, развитой Великобританіи, могъ назваться удивительнымъ чудакомъ, если обратить на него умный взглядъ практическаго смертнаго. Отсталость его политическихъ убѣжденій, причудливость его симпатій можетъ произвести самое комическое впечатлѣніе, если мы примемся обсуживать все дѣло, не принимая во вниманіе вѣковѣчныхъ и своеобразныхъ законовъ міра поэзіи. По мнѣнію писателя, сейчасъ названнаго нами, сѣрые, безлѣсные холмы Шотландіи представляли изъ себя рядъ картинъ невообразимой прелести, собраніе чудесъ, созерцая которыя надо было сгорѣть душою и восторженно благодарить Бога за то, что живешь на свѣтѣ. Умный американскій туристъ, которому означенныя чудеса были показаны съ абботсфордской башни самимъ соромъ Вальтеромъ, только пожалъ плечами и снисходительно поглядѣлъ на поэта. Въ этой краткой сценѣ, на верхней терассѣ готическаго зданія, для насъ скрытъ смыслъ весьма глубокій: въ ней сказывается точка любопытнаго столкновенія между міромъ умнаго реалиста и міромъ поэта истиннаго. Тотъ же Вальтеръ Скоттъ, если судить его, ставши на мѣсто какого-нибудь историка-памфлетиста, экономическаго человѣка, опять оказывался причудникомъ. Сердце его горѣло при воспоминаніяхъ объ исторической старинѣ, о людяхъ и нравахъ времени, всѣмъ свѣтомъ признаннаго за время весьма бѣдное, грубое, обильное всякаго рода неправдою. При видѣ массивной руины, въ которой, безъ всякаго сомнѣнія, когда-то совершались буйства и преступленія,-- при взглядѣ на какой-нибудь заржавленный мечъ, которымъ, можетъ быть, было сдѣлано нѣсколько убійствъ на большой дорогѣ, нашъ добрый сэръ Вальтеръ умилялся духомъ, улеталъ далеко-далеко изъ міра разумной дѣйствительности въ міръ свирѣпства, неурядицы, междоусобій и грабежа вооруженной рукою. Для него жестокосердый рыцарь Клавергоузъ, дилетантъ въ кровопролитіи, являлся лучезарнымъ юношей, исполненнымъ меланхолической прелести,-- храбрый, но сумасбродный Ричардъ, прогулявшій и промотавшій собственное царство, представлялся веселымъ рыцаремъ безъ страха и упрека! Въ самые бурные годы нашего столѣтія, когда царства падали, когда громъ Наполеоновскихъ битвъ разносился по изумленной Европѣ, нашъ поэтъ, по разуму своему, былъ сыномъ современной Британіи, но по сердцу оставался кавалеромъ и якобитомъ, человѣкомъ партій, давно уже не существующихъ. Какъ гражданинъ своей земли и какъ практическій смертный, онъ свершалъ свое назначеніе, служилъ въ ополченіи, говорилъ рѣчи на митингахъ, удобрялъ поля, дѣлалъ добро бѣднякамъ; но какъ поэтъ -- онъ готовъ былъ пить тосты въ честь Іакова Второго, не переставая считать Вильгельма Оранскаго, основателя величія Англіи, злобнымъ похитителемъ престола. Въ жизни и дѣлахъ великій бардъ велъ себя, какъ истинный сынъ родины,-- а между тѣмъ симпатіи его сердца лежали ко всему отжившему, устарѣлому, исторически-осужденному. И великую заслугу міру оказалъ сэръ Вальтеръ-Скоттъ чрезъ свою вѣрность симпатіямъ сердца, и благотворный примѣръ подалъ онъ всѣмъ поэтамъ настоящимъ и будущимъ! Онъ смѣло любилъ, повинуясь сокровеннѣйшимъ законамъ міра поэзіи, не промѣнивая этихъ законовъ ни на какія практическія соображенія,-- и за то имя его стало славнымъ именемъ, а великія творенія его, плодъ истинно-поэтической души, составивши радость цѣлаго поколѣнія, навѣки останутся въ исторіи европейскаго искусства. Достигнулъ ли бы онъ того же самого, подчиняя свое поэтическое міросозерцаніе законамъ житейской и практической мудрости, гася свою любовь и отторгаясь отъ законовъ міра поэзіи въ пользу другихъ современныхъ законовъ и соображеній? Отвѣта, какъ кажется, тутъ произносить незачѣмъ.
Безсмертнѣйшій и любимѣйшій изъ поэтовъ Россіи, Пушкинъ, но творческимъ своимъ симпатіямъ, былъ несравненно менѣе причудливъ; но и онъ, по своему поэтическому міросозерцанію, часто становился въ разладъ съ житейскою практичностью. Въ смыслѣ поэтической мудрости, онъ былъ передовымъ человѣкомъ всей Россіи, просвѣтителемъ массы своихъ соотечественниковъ; но въ смыслѣ учоности, гражданскихъ познаній, практическихъ взглядовъ онъ неоспоримо отставалъ отъ передовыхъ людей своего времени. Онъ былъ любовно прилѣпленъ душою ко всему существующему, прочному, живому при всѣхъ своихъ недостаткахъ: онъ любилъ міръ, какъ влюбленныя женщины любятъ дорогого имъ человѣка, съ его пороками и слабостями. Для его поэтически-просвѣтленнаго глаза было противно все несложившееся, неясное, хаотическое. Пушкинъ душею своею не рвался къ міру утопій, хотя бы благотворныхъ для общества: въ этомъ отношеніи онъ совершенно сходился съ великимъ Гёте и разнился отъ своихъ поэтическихъ наслѣдниковъ. Онъ смѣло любилъ все то, къ чему его преемники въ послѣдствіи подступали съ духомъ анализа, недовольства и сомнѣнія. Въ отношеніяхъ къ природѣ своей родины, Пушкинъ былъ смѣлъ и простъ, какъ величайшій художникъ-фламанецъ: родные пейзажи родной губерніи, самой незатѣйливой изо всѣхъ русскихъ губерній -- возсоздались рядомъ сіяющихъ картинъ въ его "Евгеніѣ Онѣгинѣ". А между тѣмъ, онъ видалъ Крымъ и Кавказъ, зналъ лучше всякаго о красотахъ Италіи, гдѣ пѣлъ Торквато величавый,
Гдѣ Рафаэль живописалъ,
Гдѣ въ наши дни рѣзецъ Кайовы
Послушный мраморъ оживлялъ,
И Байронъ, мученикъ суровый
Страдалъ, любилъ и проклиналъ!