И все это нисколько не помѣшало пѣвцу Онѣгина избрать сценою лучшаго своего созданія сѣверную псковскую губернію, гдѣ ничего не растетъ, кромѣ березъ и сосенъ! И людей, и общество, и героинь своихъ нашъ поэтъ любилъ также смѣло, также безпредѣльно, нисколько не возмущаясь ихъ недостатками, ихъ неразвитостью, ихъ темными сторонами. Татьяна Ларина, взятая какъ живое существо, какъ провинціальная барышня, можетъ быть осмѣяна сто разъ, если на нее взглянуть глазами общественнаго юмориста,-- но какъ плѣнительное поэтическое созданіе, она стоитъ въ дивномъ свѣтѣ, посреди лазури небесной: вспомнимъ, какъ вся читающая Россія всколыхнулась, когда критикъ, такъ дорогой цѣлому мыслящему поколѣнію, вздумалъ поднять спою руку на этотъ восхитительный для насъ образъ! Великій пѣвецъ нашъ, всегда послушный законамъ поэтическаго міра, нигдѣ не держится ихъ съ такою силою, какъ при созданіи своей Татьяны. Смѣшно было бы думать, что практическій разумъ Пушкина не признавалъ недостатковъ Татьяны, какъ неразвитой, зачитавшейся романовъ дѣвушки; что великій творецъ Онѣгина одобрялъ "Мельмота и Сбогара", какъ лучшую нишу для дѣвической души, что онъ не признавалъ житейской пошлости въ средѣ, окружавшей Татьяну. Все это разумѣлъ онъ лучше, чѣмъ кто-либо изъ его цѣнителей,-- разумѣлъ и не взирая, на то, остался твердымъ въ своемъ поэтическомъ воззрѣніи. Онъ не изломалъ законовъ своего дарованія въ пользу обыденныхъ взглядовъ свѣта, а напротивъ того смѣло устремилъ свой вдохновенный взоръ туда, гдѣ подъ временною и почти пошлою оболочкою, крылись перлы поэзіи. Такъ поступалъ Пушкинъ во всѣ періоды своей дѣятельности, такимъ путемъ дошелъ онъ до той ступени, на какой онъ теперь стоитъ въ нашей словесности -- плѣнительнымъ, смѣлымъ, могучимъ, любящимъ поэтомъ Россіи!
Мы знаемъ, что г. Тургеневъ цѣнитъ и раздѣляетъ воззрѣнія, нами сейчасъ высказанныя; что онъ, можетъ быть первый изо всего ряда даровитыхъ товарищей нашихъ, радостно привѣтствовалъ начало такъ называемой пушкинской реакціи, поднявшейся въ послѣдніе годы съ новымъ изданіемъ Пушкина, біографіей поэта, писанной г-мъ Анненковымъ, и журнальными статьями по поводу сказаннаго изданія. Но мы знаемъ и то, что не всегда авторъ "Записокъ Охотника" думалъ такимъ образомъ. Онъ принесъ много жертвъ духу своего времени и, двигаясь но литературной дорогѣ за одно съ передовыми мыслителями изъ современниковъ, подчинялъ свою поэзію идеямъ и законамъ не для нея составленнымъ. Онъ не былъ смѣлъ на любовь, не взирая на то, что любовь ко всему родному могла назваться корнемъ его поэзіи, не взирая на то, что духъ анализа, и юмора, властвовавшій въ литературѣ при началѣ дѣятельности Тургенева, нисколько не подходилъ къ самому складу его дарованія. По этой причинѣ, весьма понятной и чрезвычайно легко усматриваемой въ общей массѣ произведеній нашего повѣствователя,-- часть его дѣятельности до сихъ поръ представляетъ собой нѣчто неровное, недосказанное и, такъ сказать, зыбкое. Отклоняясь отъ законовъ поэтическаго міра, про которые мы говорили, не осмѣливаясь повиноваться тѣмъ самымъ условіямъ, безъ которыхъ невозможно развитіе лучшей стороны въ его талантѣ, г. Тургеневъ часто вредитъ самъ себѣ и, отторгнувшись отъ своего корня, понапрасну ищетъ себѣ другой точки опоры. Онъ часто преграждаетъ токъ своей поэзіи, силясь замѣнить ее или юморомъ, или анализомъ, или временнымъ элементомъ въ искусствѣ, или поползновеніемъ на лиризмъ нѣсколько памфлетическаго свойства. Но судьба, сдѣлавшая Тургенева поэтомъ и но преимуществу лирическимъ поэтомъ, упорно отказываетъ ему во всѣхъ тѣхъ качествахъ, съ помощью которыхъ гораздо слабѣйшіе его Сверстники составляли себѣ славу и цѣлую дѣятельность. Юморъ его не имѣетъ свѣжести: сатира Тургенева не страшна, но забавно-мила, какъ капризъ дитяти; дидактическія его странички звучатъ нотой съ чужого голоса. Но существу своему, какъ мы уже сказали, поэтическій даръ автора не имѣетъ пъ себѣ ровно ничего насмѣшливаго, сатирическаго, временно-дидактическаго,-- въ немъ даже видно полнѣйшее отсутствіе того страстно-энергическаго порыва, который сообщаетъ такую силу поэзіи Байрона, Лермонтова, Жоржа-Санда (въ его первыхъ произведеніяхъ). А между тѣмъ, увлекаясь передовыми современными мыслителями, Тургеневъ, за первые годы своей дѣятельности, почти всегда силится подчинить свою музу ихъ міросозерцанію. По причинѣ сказанной двойственности, между поэзіею писателя нашего и міромъ имъ изображаемымъ, постоянно высится какая-то плотина современнаго издѣлія, плотина упорно сдерживающая собою волны его дарованія. Само собою разумѣется, поэтическую рѣку трудно сдержать хитрозданною плотиною, рѣка эта все-таки будетъ прорываться, гдѣ возможно, иногда большой массою воды, иногда тонкой струей, иногда въ видѣ мелкихъ, но непрерывныхъ капель. Тоже и съ дарованіемъ Тургенева, особенно въ первые годы его дѣятельности. Потокъ, задержанный имъ самимъ, бушуетъ и прорывается самымъ причудливымъ образомъ, иногда кидаясь по сторонамъ, падая не туда, куда бы ему слѣдовало падать, выпуская мелкія струйки на мѣсто широкаго каскада, низвергаясь нежданными волнами тамъ, гдѣ никто не предвидѣлъ этого паденія. Въ какомъ-нибудь "Разговорѣ на большой дорогѣ" нѣтъ и слѣдовъ поэтическаго потока: такъ изнасиловано въ немъ призваніе поэта. Въ "Пѣтушковѣ", навѣянномъ Гоголевскимъ элементомъ, не взирая на чудную мысль, заложенную въ его основаніи, поэзія едва-едва сочится каплями, какъ пода въ замкнутомъ Фонтанѣ; въ "Трехъ Встрѣчахъ" она уже бьетъ постоянною сдержанною струею; наконецъ въ "Муму", въ "Двухъ-Пріятеляхъ", въ "Затишьѣ", въ "Перепискѣ", въ "Фаустѣ" потокъ поэзіи прорывается со всею силою, срываетъ преграды, мечется но сторонамъ, и хотя не вполнѣ получаетъ свободное теченіе, но уже высказываетъ и богатство свое, и свое истинное направленіе.
Къ счастію для автора нашего, въ дѣятельности его первыхъ годовъ находилась одна сторона, до крайности утѣшительная. Въ пору величайшихъ колебаній и безплодной погони за духомъ вѣка, онъ успѣлъ, однакоже, прикрѣпиться одной стороной своего таланта къ прочной и благотворной почвѣ. Подобно миѳологическому Алтею, непобѣдимому борцу, становившемуся сильнѣй всякій разъ, когда его ноги касались земли, многоплодной его матери,-- г. Тургеневъ спасъ всю свою молодую дѣятельность чрезъ одну поэтическую точку опоры, о которой ему никогда забывать не слѣдуетъ. Эта точка (а рѣдкій изъ поэтовъ истинныхъ въ этомъ съ нимъ разнствуетъ) есть его родная сторона, мѣсто его дѣтства и воспитанія, небольшая полоса одной изъ центральныхъ русскихъ губерній. Для того изъ читателей, кто бывалъ въ этомъ уголку, разъяснятся лучшія стороны Тургеневскаго дарованія, а самыя милыя страницы "Затишья", "Рудина" и "Записокъ Охотника" засвѣтятся новою прелестью. Въ своемъ небольшомъ уголку, нашъ поэтъ, самъ того не ожидая, увидалъ себя также сильнымъ, какъ Вордсвортъ около любимыхъ озеръ, или Краббъ на безплодномъ берегу, возлѣ своего Альдборо. Въ немъ онъ хозяина, и наблюдатель, исполненный любви истинной. Тутъ даже не вредятъ ему оковы современнаго дидактизма, духъ ироніи и анализа, воплотившіеся въ его сверстникахъ по дѣятельности. "Записки Охотника", исполненныя такимъ тонкимъ пониманіемъ русской природы, потому имѣютъ необыкновенную важность во всей дѣятельности Туріенсва, что ими опредѣлился широкій путь для повѣствователя; что человѣкъ, ихъ написавшій, всѣми силами души своей прикрѣпился къ мѣсту ихъ дѣйствія. Сцены, набросанныя въ этихъ "Запискахъ", люди въ нихъ дѣйствующіе, зародились именно вслѣдствіе той любви, о которой мы сейчасъ говорили такъ много. Здѣсь всѣ преграды между поэтическимъ даромъ Тургенева и міромъ, имъ изображаемымъ, не могутъ назваться преградою: потокъ поэзіи, перевысивъ ихъ, низвергается съ значительною силою. Успѣхъ "Записокъ Охотника" навелъ Тургенева на цѣлый рядъ важныхъ мыслей, и слѣды того мы видимъ во многихъ произведеніяхъ нашего автора, особенно произведеніяхъ послѣдняго времени. Но нора пріостановить общія соображенія, и ближе ознакомиться съ главнѣйшими изъ повѣстей г. Тургенева, въ трехъ томахъ разбираемаго нами собранія.
4.
Послѣ первой своей повѣсти, авторъ "Андрея Колосова" совершенно оставилъ стихи и утвердился въ новой дѣятельности. Повѣсти и Разсказы автора нашего, вошедшіе въ собраніе сочиненій, теперь находящихся передъ нами, за исключеніемъ нѣкоторыхъ, а о нихъ сказано будетъ ниже, имѣютъ въ себѣ нѣчто шаткое и какъ бы недозрѣвшее. Въ нихъ много поэзіи, не мало умныхъ мыслей, слогъ ихъ изященъ до крайности, но они бѣдны той поэтической силою, безъ которой, какъ было сказано въ свое время, нельзя жить истинному поэту. Проза Тургенева, до лучшихъ и послѣднихъ его произведеній, во многомъ напоминаетъ поэзію г. Огарева, такъ какъ мы опредѣлили ее, при нашемъ разборѣ поэмы "Зимній Путь", на который теперь и ссылаемся. (См. выше, стр. 131). Подобно автору "Зимняго Пути", сочинитель "Трехъ Портретовъ" и "Лишняго Человѣка", какъ будто не осмѣливается пѣть во весь голосъ, колеблется между двумя противоположными направленіями. Онъ не дастъ простора своимъ симпатіямъ, въ отрицаніи своемъ онъ шатокъ и неэнергиченъ, голосъ его иногда слабъ и всегда имѣетъ въ себѣ что-то лѣнивое. Рисуя такую-то картину природы, онъ какъ бы извиняется въ ея бѣдности,-- изображая даннаго человѣка, онъ словно совѣстится пошлости своего герои. Духъ анализа, совершенно лишняго при вдохновеніи, не даетъ ему покоя и вторгается повсюду,-- то въ видѣ шутки, то какого-нибудь холоднаго замѣчанія, не чуждаго дендизма, то краткаго сатирическаго отступленія, не ведущаго къ дѣлу. Возьмемъ, напримѣръ, хотя "Бреттера" (о которомъ будетъ въ свое время сказано нѣсколько другихъ замѣчаній): первыя строки ея свѣжи и ясны, какъ обыкновенно бываетъ начало повѣстей Тургенева,-- послѣ этихъ строкъ младшій герой повѣсти, корнетъ Кистеръ, лицо привлекательное, юное и, безъ всякаго сомнѣнія, симпатическое автору, изображено въ видѣ какого-то жалкаго дурачка, между-тѣмъ какъ дальнѣйшій ходъ произведенія совершенно противорѣчитъ этому описанію. Поэтъ словно остановился надъ прелестью первыхъ строкъ и сказалъ самъ себѣ: "а не пора ли подлить въ нихъ жизненной пошлости?""Три Портрета", напротивъ того, начинаются самой охлажденной выходкой противъ "сосѣдства", составляющаго одну изъ величайшихъ непріятностей сельской жизни. Только что сообщивъ намъ слѣдующія слова: "слава Богу, у меня нѣтъ сосѣдей", авторъ говоритъ, что у него есть однако одинъ сосѣдъ, хорошій, а сказавши, что у него одинъ сосѣдъ хорошій, спѣшить доказать намъ, что этотъ сосѣдъ совсѣмъ, не такъ хорошъ, какъ было сказано. Читатель, утомленный этими эволюціями и контръ-эволюціями, приготовляется бросить разсказъ, когда, послѣ вышеприведенныхъ рѣчей, не идущихъ къ дѣлу, вдругъ выдаются передъ нимъ полторы странички, исполненныя истинной поэзіи...
Кажется, отчего бы автору "Трехъ Портретовъ" не начать прямо съ этихъ трехъ страничекъ. Въ поэтическомъ моментѣ жизни человѣческой нѣтъ, ничего недостойнаго для творчества, хотя бы причиной этого момента былъ хорошій обѣдъ послѣ охоты. Ничто такъ не изображаетъ поэта, какъ его способъ обращаться съ мелочами, и мелочи слѣдуетъ изучать тому, кто желаетъ узнать всю сущность нашей литературы за сороковые годы.
Повѣсть "Жидъ", набросанная въ 1846 году, замѣчательна по крайней простотѣ замысла и изложенія; она, очевидно, написана въ свѣтлыя минуты для г. Тургенева и оттого стоитъ войти въ собраніе "избранныхъ произведеній" нашего автора, если ему когда-нибудь вздумается издать въ свѣтъ подобное собраніе. Въ замѣнъ того "Пѣтушковъ", непосредственно слѣдующій за "Жидомъ", производитъ на читателя впечатлѣніе неловкое и непріятное. Здѣсь Тургеневъ смѣлѣйшими шагами подходитъ къ океану жизненной пошлости, но едва устремивши взоры въ эту бездну, такъ не подходящую ко всему складу его дарованія, самъ пугается своей смѣлости, а затѣмъ повторяетъ зады, давно ужо сказанные и когда-то сказанные гораздо лучше. Мысль Пѣтушкова, какъ мы сказали, есть мысль превосходная. Изобразить запой любви въ простомъ и вяломъ человѣкѣ, въ первый разъ отозвавшемся на могучій призывъ природы, представить намъ это доброе, но ничтожное существо, подъ совершеннымъ обаяніемъ недостойной страсти, изобразить его горькую долю и окончательное паденіе -- тема достойная самого Гоголя! И Гоголь, какъ будто въ отплату за идею, у него перебитую, насмѣшливо сталъ на дорогѣ г. Тургенева, во всемъ своемъ оружіи, со всей своею неотразимою силою. по всей повѣсти, въ ослабленномъ видѣ, высказывается взглядъ великаго юмориста, его манера, даже особенности его слога, вкравшіяся туда, по всей вѣроятности, независимо отъ произвола ея автора. И Пѣтушковъ, и слуга Онисимъ, и Бублицынъ, разсматривающій свои сапоги, и толстая Прасковья Ивановна, и чуланчикъ въ булочной, и лежаніе на кровати безъ дѣла -- все это намъ знакомо и было знакомо гораздо ранѣе повѣсти Тургенева. Съ одной Василисѣ, доброй, беззаботной и лѣнивой дѣвушкѣ, какъ-будто мелькаетъ нѣчто самостоятельное. Отъ всего произведенія пахнетъ какой-то затхлой и душной каморкою, гдѣ цѣлый день валяются, спятъ и нескладно говорятъ съ просонья нѣкоторые небритые люди, недостойные взглядовъ самаго празднаго изъ наблюдателей. Это ли столкновеніе съ житейской пошлостью, такъ, какимъ понималъ его Гоголь? это ли безпощадная погоня за правдою житейской? есть ли тутъ спасительный смѣхъ, способный разогнать и не такую затхлую атмосферу? есть ли тутъ твердая смѣлость творчества, вслѣдствіе которой самыя пошлыя лица пріобрѣтаютъ право жить полною жизнью? Смѣлость, про которую говоримъ мы, чужда всѣмъ подражателямъ Гоголя, оттого и дѣятельность ихъ не принесла съ собой ничего для русской литтературы. Акакій Акакіевичъ, самое страждущее и загнанное изъ созданій Гоголя,-- есть богатырь передъ Пѣтушковыми, Голядкиными, и такъ далѣе. Гоголь зналъ, что дѣлаетъ: рисуя героя шинели, онъ былъ увѣренъ въ своемъ призваніи, не поддавался никакой двойственности взгляда,-- оттого его Акакій Акакіевичъ стоитъ на своихъ йогахъ, посреди цѣлаго подходящаго къ нему міра. О другихъ герояхъ творца Мертвыхъ Душъ и говорить нечего: они смѣлы, они правдивы, они на своемъ мѣстѣ и сами про то знаютъ. Его Ноздревыхъ, Маниловыхъ и Плюшкиныхъ никто не назоветъ госпитальными Фигурами, кисло взирающими на свѣтъ Божій. Никто лучше Гоголя не понималъ своихъ подражателей, и еслибъ великій писатель повнимательнѣе слѣдилъ за новою русскою литературою, его совѣтъ былъ бы въ высшей степени полезенъ писателямъ, имъ увлекшимся. Вотъ что говорила, онъ, напримѣръ, П. В. Анненкову, по поводу повѣстей Гребенки: "вы съ нимъ знакомы -- напишите ему, что это никуда не годится. Непремѣнно напишите, чтобъ онъ пересталъ подражать. Что же это такое въ самомъ дѣлѣ? Скажите просто, что я сержусь и не хочу этого. В ѣ дь онъ же родился гд ѣ -нибудь, учился же грамот ѣ гд ѣ -нибудь, вид ѣ лъ людей и думалъ о чемъ-нибудь. Чего же ему бол ѣ е для сочиненія? Зачѣмъ онъ вмѣшивается въ мои дѣла? Если уже нужно ему за другими ухаживать, такъ пустъ выберетъ кто поближе къ нему живетъ... все же будетъ легче. А меня пусть оставитъ въ покоѣ, пусть непремѣнно оставитъ въ покоѣ."
Впрочемъ, г. Тургеневу не нужно было читать подобной морали за его "Пѣтушкова". Еще не кончивъ повѣсти, онъ самъ понялъ, что взялся за дѣло не подходящее. Въ краткомъ заключеніи похожденій влюбленнаго Ивана Аѳанасьевича сквозитъ желаніе поскорѣе отдѣлаться отъ несимпатической темы, съ тѣмъ, чтобы уже никогда не подходить къ міру Пѣтушковыхъ и Бублицыныхъ. По странной прихоти фантазіи, собственно намъ, при чтеніи Пѣтушкова представляется картина очень граціозная, но совершенно не совмѣстная съ цѣлью автора повѣсти. Намъ грезится милая, стыдливая, дѣтско-кокетливая муза Тургенева, въ видѣ капризной дѣвочки, прогулявшейся но лужѣ, вымочившей весь свой уборъ, свои крошечные башмачки и свои кружевныя панталончики. Прихоти никто не воспрепятствовалъ: подвигъ совершонъ, лужа пройдена, обшарена, въ лужѣ не нашлось ни рыбокъ, ни раковинъ съ жемчужинами, и самой музѣ стало совѣстно за свою прихоть. Она поджимаетъ подъ себя ножки, стыдливо улыбается, глядитъ на читателя глазами оробѣвшей газели, будто говоря ему: "молчи только, я ужь больше никогда не стану ходить но лужамъ!" Читатель смѣется, прощаетъ все, изъявляя готовность перенести на своихъ плечахъ маленькую, такъ дорогую ему шалунью подальше отъ лужи, въ запущенный садъ какого-нибудь деревенскаго дома орловской губерніи.
Съ "Пѣтушковымъ", "Тремя Портретами" и "Разговоромъ на большой дорогѣ" (guarda е passa! взгляни и проходи мимо этого разговора!) оканчивается разрядъ повѣстей Тургенева, самый слабый какъ по формѣ, такъ и по міросозерцанію, въ нихъ выказавшемуся. Въ "Колосовѣ" по крайней мѣрѣ стоила особливаго вниманіи смѣлость замысла, въ повѣстяхъ, нами названныхъ, не найдемъ мы ничего подобнаго: авторъ нашъ уже достаточно созрѣлъ для увлеченій исключительными теоріями, и въ то же время какъ-будто не доросъ до самостоятельныхъ воззрѣній на жизнь съ обществомъ. Къ другому разряду, несравненно высшему, нами здѣсь обозначенному, необходимо отнести и "Жида", вещь отлично обработанную, но, при всей своей поэтической свѣжести, не имѣющей важнаго значенія; повѣсть "Три Встрѣчи", хотя и исполненную проблесковъ поэзіи, но невыдержанную и даже темную по содержанію; наконецъ разсказы "Муму" и "Постоялый Дворъ", превосходно разсказанные, украшенные присутствіемъ благородно-поучительной мысли и все-таки представляющіе собою интересъ умнаго анекдота, ни какъ не болѣе. Два послѣднія произведенія доставили Тургеневу много славы, и дѣйствительно, стоятъ того по своей отдѣлкѣ, по тому простору, какой дается въ нихъ лучшимъ сторонамъ авторскаго дарованія, наконецъ по идеямъ, положеннымъ въ ихъ основаніе. Если Проспера Мериме хвалитъ вся читающая Европа за "Матео Фальконе" и "Prise de Іа redoute", если "Толстый Джентльменъ" Вашингтона Ирвинга обошелъ Европу и Америку, если крошечные разсказцы графа К. де-Местра доставили ему репутацію классическаго писателя, то мы не находимъ причины, по которой слава "Муму" могла бы казаться преувеличенною. Не надо забывать того, что не вся дѣятельность Тургенева поглощена миніатюрными картинками въ родѣ "Муму" и "Жида", такъ нами цѣнимыми. Выработывая эти вещи, нашъ авторъ не вдавался въ мелочность работы, не жертвовалъ для Формы идеею, наконецъ не прерывалъ общаго потока своей дѣятельности, многосторонне высказывавшейся въ другихъ, можетъ быть, и не до такой степени выдержанныхъ твореніяхъ. Объ этой-то самой дѣятельности, такъ какъ она является намъ въ покой серіи повѣстей Тургенева, намѣрены мы теперь говорить съ необходимой подробностью.
Серія эта начинается съ повѣстью "Бреттеръ", написанной въ 1846 году, двумя годами послѣ "Колосова", но ранѣе "Трехъ Портретовъ" и "Пѣтушкова", до такой степени неудовлетворительныхъ въ строго художественномъ отношеніи. Затѣмъ она прерывается на шесть лѣтъ и вновь начинается съ "Записками Лишняго Человѣка". Послѣ краткаго интервала она проявляется снова и уже представляетъ собою непрерывную цѣпь, въ которой, какъ звѣнья, обозначаются "Два Пріятеля", "Затишье", "Яковъ Пасынковъ", "Рудинъ" и наконецъ "Фаустъ". Достоинства всѣхъ сейчасъ названныхъ повѣстей различны: по Формѣ своей онѣ весьма несходны между собою, а между тѣмъ каждый внимательный цѣнитель, по прочтеніи книги Тургенева, тотчасъ же сгруппируетъ ихъ вмѣстѣ, совершенно отдѣливъ эти произведенія отъ произведеній выше нами разобранныхъ. Между ними есть неразрывная связь, которая сама сказывается съ перваго раза,-- или, какъ столбами по большой дорогѣ, обозначается весь артистическій путь г. Тургенева, какъ мыслящаго дѣятеля въ русской литературѣ. Поэтому то, не смотря на всѣ умствованія, мы никакъ не могли бы провести разумной параллели между "Муму" и "Фаустомъ," хотя обѣ вещи сходны по изяществу отдѣлки: первая представляется намъ цвѣтущимъ лугомъ, на которомъ поэтъ задумался въ праздную минуту,-- тогда какъ вторая стоитъ зваться послѣдней гранью симпатическаго намъ таланта, въ его настоящемъ развитіи. Повѣсть "Пасынковъ", но небрежности отдѣлки, не далеко отходитъ отъ "Пѣтушкова", но "Пѣтушковъ" есть ничто относительно дѣятельности Тургенева, тогда какъ повѣсть "Яковъ Пасынковъ" обозначаетъ извѣстный шагъ поэтическаго воззрѣнія, протестъ противъ современной ироніи, много лѣтъ царапавшей то, что стоило любви, а не ироніи. Такъ и разсказъ "Жидъ" можетъ быть во многомъ объективнѣе и стройнѣе иныхъ главъ "Рудина." но говоря о "Жидѣ", мы не найдемъ возможности даже коснуться сущности Тургеневскаго міросозерцанія, между тѣмъ какъ въ "Рудинѣ" сказывается намъ весь его авторъ въ данный моментъ развитія, съ его колебаніями, успѣхами, сознаніемъ прошлаго значенія и готовностью на дѣло въ будущемъ. Мы надѣемся, что каждый почти поклонникъ г. Тургенева раздѣляетъ взглядъ, нами сейчасъ высказанный, а потому и не упрекнетъ насъ за неполноту этюда, неполноту болѣе кажущуюся, чѣмъ настоящую.