Въ предъидущей главѣ нашей мы уже указали на странное начало повѣсти "Бреттеръ", на его первыя строки, не подходящія къ первымъ страницамъ, на его первыя страницы, противорѣчащія дальнѣйшему ходу всей повѣсти, но теперь намъ предстоитъ сказать то, что, будь дальнѣйшій ходъ произведенія сообразенъ съ его открытіемъ -- мы не стали бъ и говорить о "Бреттерѣ", какъ о вещи, заслуживающей вниманія. Таить грѣха нечего: г. Тургеневъ началъ второе прозаическое произведеніе своей молодости по самой рутинной методѣ нашей беллетристики сороковыхъ годовъ. Онъ сжалъ и обезсилилъ экспозицію, поторопился поставить своего молодого героя подъ невыгодный уголъ зрѣнія, подлилъ достаточное количество житейской пошлости въ изображеніе семейства своей героини: въ одномъ только отклонился онъ отъ системы общепринятой: своего жолчнаго и озлобленнаго Авдѣя Тучкова не захотѣлъ онъ облечь въ привлекательную форму. Печоринъ и сколки съ Печорина жили у всѣхъ въ памяти, воображенію дидактиковъ милы были эти изображеніи сильныхъ людей, не находящихъ себѣ мѣста въ современномъ обществѣ, а разрѣшающихся бѣдой и гибелью при всякомъ своемъ столкновеніи съ пошлостью обыденнаго міра. Тургеневъ, однако, благодаря своему поэтическому такту, въ первый разъ за всю свою д ѣ ятельность, не покорился современнымъ требованіямъ, а требованія эти были сильны и явно клонились къ тому, чтобы принуждать писателей на составленіе своихъ произведеній по заданному рецепту. Правда, онъ уступилъ одинъ шагъ, порядочно отличивъ людей, съ которыми его Бреттсръ сталъ въ коллизію; но когда потребовалось, по рецепту, открыто перейти на сторону жолчнаго Бреттера, онъ уперся, и, отрѣшившись отъ рутины, выискалъ себѣ точку воззрѣнія, дѣлающую ему большую честь, какъ поэту и какъ мыслителю. Можетъ быть, самъ не сознавая вѣрности дѣла, имъ задуманнаго, можетъ быть, не отдавая себѣ полнаго отчета въ своемъ замыслѣ,-- онъ смѣло потребовалъ къ суду единственное сильное лицо въ своемъ произведеніи. Со стараніемъ обрисовавши лицо Лучкова, тщательно надѣливши его всѣми энергическими достоинствами персонажей, но тогдашнему вкусу первенствующихъ, поэтъ нашъ вдругъ обманулъ всѣ ожиданія умныхъ рутинеровъ своего времени. Сообразно современныхъ воззрѣніямъ, мрачный Бреттеръ долженъ былъ завладѣть всей симпатіей читателя, подавить всѣ мелкія личности, ему противопостановленныя, въ грустномъ величіи обрисоваться посреди картинъ мірской пошлости, такъ неподходящей къ его могучей, хотя враждебной обществу природѣ. Ничего подобнаго не сдѣлалъ Тургеневъ, благодаря зоркости, которая всегда присуща истиннымъ поэтамъ, не взирая ни на какія колебанія. Въ самую минуту завязки и столкновенія между лицами повѣсти, онъ смѣло подошелъ къ своему мрачному герою, подошелъ затѣмъ, чтобъ сказать ему съ небывалой дотолѣ смѣлостью:"прочь съ пьедестала: ты не демонъ и не энергическій герой великой силы,-- ты злой человѣкъ и тебя надо судить какъ злого человѣка."

Такъ, Бреттеръ Лучковъ есть злой человѣкъ; дурнымъ и озлобленнымъ человѣкомъ признаетъ его нашъ авторъ,-- а напасть на злого или озлобленнаго человѣка было не такъ-то легко въ 1846 году, когда еще Печоринъ, понятый съ угрюмо-современной точки зрѣнія, пользовался большимъ кредитомъ въ литературѣ и обществѣ. Вообще у насъ (особенно съ той поры, какъ Гоголь сказалъ: отъ доброд ѣ тельнаго челов ѣ; ка остались только кости и кожа) и писатель, и цѣнитель до сихъ поръ черезъ мѣру снисходительны къ челов ѣ ку озлобленному, не давая себѣ труда разъяснять, на чемъ держится это такъ пріятное для. нихъ озлобленіе. Не смотря на то, что въ нашей литературѣ на озлобленномъ человѣкѣ ѣздили весьма много, отъ него остается еще нѣчто большее, чѣмъ кожа и кости,-- онъ еще не объѣзженъ въ-конецъ, ибо на немъ ѣздили осторожно, съ нимъ обращались ласково, его держали въ холѣ и привольи. Суровѣйшіе мудрецы съ уваженіемъ обходили озлобленнаго человѣка; карая какого-нибудь беззащитнаго пошляка безъ усталости, они опускали бичь сатиры передъ "человѣкомъ озлобленнымъ." Даже одинъ изъ нашихъ поэтовъ высокаго дарованія съ простодушіемъ самъ называетъ себя человѣкомъ озлобленнымъ,-- черта очень многознаменательная, ибо, по нашему мнѣнію, такого названія слѣдовало бы не держаться съ любовію, а скорѣе совѣститься передъ другими людьми. Великій министръ Штейнъ, задолго до нашего времени, зналъ лучше насъ цѣну озлобленнымъ людямъ, ибо намъ осталась отъ него одна записка такого содержанія: "Дошло до моего свѣдѣнія, что совѣтникъ N. N. чрезвычайно грубъ, какъ съ своими подчиненными, такъ и со всѣми людьми, имѣющими до него надобность. Признавая такое обращеніе слѣдствіемъ жестокаго, мизантропическаго и озлобленнаго нрава, я строго выставляю г. совѣтнику на видъ его обращеніе, присовокупляя къ тому, что при повтореніи подобныхъ жалобъ, онъ будетъ отрѣшенъ отъ должности, какъ несовмѣстной съ его характеромъ." Само собою разумѣется, что записка Штейна передана нами здѣсь не по всей подробности, мы взяли изъ нея только то, что касается до "озлобленности" -- въ ея общественныхъ проявленіяхъ.

Такъ глядѣлъ на значеніе "озлобленнаго человѣка" одинъ изъ благотворнѣйшихъ дѣятелей новаго времени; но наши беллетристы и цѣнители періода сороковыхъ годовъ думали не совсѣмъ сходно съ барономъ Штейномъ. Обиліе озлобленныхъ героевъ было весьма замѣчательно въ нашей новѣйшей литературѣ, а уклоненіе отъ этой рутины и причинъ, се произведшихъ, должно быть вмѣнено въ немалую заслугу Тургеневу. Одной доброй идеи мало, если выполненіе дѣла ей не соотвѣтствуетъ, а г. Тургеневъ чистъ и въ этомъ послѣднемъ отношеніи его "Бреттеръ" очертанъ рельефно, четко, почти художественно. Самостоятельность, высказанная поэтомъ при задумываніи Авдѣя Тучкова, привела его къ результату не только высшему, чѣмъ было въ Колосовѣ,-- но просто прекрасному, не взирая на неполноту и слабыя частности всей повѣсти. Критики, просмотрѣвшіе "Бреттера" за его несвоевременностью, чрезъ нѣсколько лѣтъ послѣ этой повѣсти, привѣтствовали г. Авдѣева за его замѣчательное противодѣйствіе Лермонтовскому элементу въ "Тамаринѣ"; а между тѣмъ, отдавая должную справедливость даровитому писателю, они не сообразили того, что другой писатель, ранѣе его, вывелъ наружу гнилыя стороны озлобленныхъ героевъ нашего времени. Очень можетъ быть, что набрасывая Авдѣя Лучкова, самъ Тургеневъ не помышлялъ о борьбѣ съ худыми сторонами нашихъ Печориныхъ, что онъ не собирался повернуть медали или показать изнанку души въ несоціальныхъ и мрачныхъ натурахъ: цѣнителю до этого нѣтъ дѣла, ибо если зарожденіе идей смутно, за то сама идея сказывается намъ съ полнѣйшей ясностью. Въ бреттёрѣ Лучковѣ до такой степени раскрыта изнанка нашихъ доморощенныхъ Печориныхъ, что самъ грустно-изящный герой Лермонтова отчасти страдаетъ вслѣдствіе такого раскрытія. Не смотря на всю силу своей натуры, Авдѣй гадокъ передъ другими дѣйствующими лицами повѣсти, самыми нехитрыми, самыми будничными лицами. И деревенская барышня Маша, и не совсѣмъ привлекательный нѣмчикъ Кистеръ милы по сравненію съ этимъ грубымъ созданіемъ. Попробуемъ поставить каждое изъ дурныхъ качествъ Лучкова подлѣ лучшихъ сторонъ въ Герояхъ нашего времени -- и мы увидимъ, что Лучковы -- тѣ же герои, только выведенные на свѣжую воду, сведенные съ мелодраматическаго пьедестала. Озлобленный герой, взятый такъ, какъ его понимали въ сороковыхъ годахъ, золъ вслѣдствіе разныхъ таинственныхъ причинъ, вслѣдствіе недостатка дѣятельности для своей персоны,-- Авдѣй Лучковъ озлобленъ вслѣдствіе зависти къ другимъ и сознанія своего ничтожества. Модный герой оскорбляетъ женщинъ отъ пресыщенія и разочарованія,-- бреттёръ оскорбляетъ ихъ вслѣдствіе своей грубой натуры, недостойной любви отъ кого бы то ни было. Герой Лермонтова и его наслѣдники отпускаютъ мѣткія слова охлажденнаго свойства,-- бреттёръ Тургенева тоже остритъ и любитъ фразу, но въ словахъ его все тупо и нескладно, хотя и наполнено охлажденіемъ.-- Печоринъ и его собратія убѣждены въ споемъ превосходствѣ надъ другими смертными, Авдѣй Лучковъ также самолюбивъ, какъ и они, по его самолюбіе не сглажено ни воспитаніемъ, ни блестящей обстановкою, а оттого оно высказывается во всей своей дикости. Убійца бѣднаго прапорщика Грушницкаго рисуется передъ нами какъ какое-то неумолимое созданіе, сотворенное для бѣды другимъ людямъ, величественное въ самомъ злѣ,-- этого не находимъ мы въ зломъ бреттёрѣ Тургенева, такомъ же убійцѣ, какъ и Печоринъ. Сведите вмѣстѣ обоихъ героевъ, откиньте поэтическую грусть, которой такъ много пошло на созданіе Героя нашего времени, поставьте Авдѣя Лучкова на нѣсколько ступенекъ выше, относительно блеска и просвѣщенія,-- васъ поразитъ обиліе общихъ чертъ уже въ томъ, какъ и въ другомъ характерѣ. Озлобленность, жесткость шпуры, Фразерство, отсутствіе нѣжности и общительности наполняютъ собой души этихъ охлажденныхъ смертныхъ,-- оба они сходны съ грубымъ толстякомъ въ толпѣ, который кричалъ и жаловался на тѣсноту, самъ тѣсня и толкая своихъ сосѣдей.

Всѣ приключенія Авдѣя Лучкова, самый выборъ идеалиста-Кистера въ его соперники -- вполнѣ обозначаютъ ясный взглядъ г. Тургенева на личность бретткра. Мы можемъ пожалѣть только объ одномъ: зачѣмъ означенная повѣсть написана въ 1846, а не въ 1854 году. Въ 1854 году нашъ авторъ думалъ о своемъ Яковѣ Пасынковъ, объ оправданіи свѣтлыхъ и симпатическихъ сторонъ стараго идеализма,-- о мечтателяхъ чистыхъ душою, надъ которыми когда-то немало глумились наши умники. Тогда онъ не задумалъ бы изобразить въ корнетѣ Кистерѣ тупого мальчика, тогда онъ взглянулъ бы на столкновеніе между двумя своими героями глазомъ серьознаго мыслителя. Сверхъ того, новая критика лучше бы оцѣнила Бреттера, чѣмъ это сдѣлала критика старая. А въ этомъ отношеніи твердое одобреніе цѣнителя было бы весьма полезно.

И такъ, но нашему мнѣнію, повѣсть "Бреттёръ" заслуживаетъ особливаго вниманія между всѣми произведеніями Тургенева. Она важна еще потому, что въ ней хранится, такъ сказать, залогъ на дальнѣйшее развитіе, а залогъ этотъ (помимо достоинствъ художественныхъ) есть сила въ анализѣ, не допускающая писателя отрѣшаться отъ самостоятельности въ воззрѣніяхъ. Иногда и въ заблужденіяхъ человѣка сказываются намъ лучшія способности его духа, очень часто колебанія даровитаго писатели кидаютъ свѣтъ на степень таланта, ему даннаго. Тоже и съ Тургеневымъ, какъ мы имѣли случай видѣть при разборѣ "Колосова" и Бреттера". Въ замыслѣ первой вещи онъ вполнѣ поддался чуждымъ вліяніямъ, но выкупилъ свой грѣхъ прелестью изложенія; по второй онъ началъ съ рутины, а покончилъ дѣло, какъ разумный мыслитель, умѣющій быть независимымъ. Въ другихъ слабѣйшихъ вещахъ, онъ не давалъ воли своему поэтическому призванію, безплодно подчинялъ себя духу современнаго анализа, но у него уже зарождался свой анализъ надъ анализомъ, свой собственный судъ надъ современностью. Поэтическій кругозоръ нашего автора еще не могъ назваться огромнымъ, но въ замѣнъ того онъ не былъ узокъ. Онъ-то помѣшалъ Тургеневу всю его жизнь ходить но избитымъ тропамъ и оттого его жорж-сандизмъ окончился съ "Колосовымъ", его псевдореальность умерла съ "Пѣтушковымъ" и "Разговоромъ на большой дорогѣ". Въ замѣнъ того, разъ коснувшись круга идей, допускающихъ просторъ таланта, идей еще не испошленныхъ и поддающихся самостоятельной разработкѣ, нашъ повѣствователь, не смотря ни на какія колебанія,-- пріучился не отходить отъ нихъ послѣ первой попытки. Онъ не закончилъ "Записокъ Охотника" двумя или тремя разсказами, но велъ ихъ долго, укрѣпляясь въ силахъ, освоиваясь со своей задачей но мѣрѣ ея развитія. Точно также не покончилъ онъ съ строгимъ анализомъ современнаго героя, до такой степени удачно выполненнымъ въ "Бреттерѣ". Отъ страдальцевъ озлобленныхъ перешелъ онъ къ страдальцамъ меланхолическимъ и потребовалъ ихъ на судъ, хотя и несравненно снисходительнѣйшій, чѣмъ судъ, занимавшійся особой бреттера Лучкова, Года черезъ четыре послѣ повѣсти "Бреттеръ", нашему автору пришла въ голову плодотворная мысль о "Лишнемъ Человѣкѣ" -- та мысль, въ которой таилось зерно многихъ будущихъ созданій, "Рудина" между прочимъ.

5.

"Дневникъ Лишняго Человѣка" былъ напечатанъ въ "Отечественныхъ Запискахъ", за 1830 годъ. Повѣсть имѣла видъ вещи недодѣланной, написанной черезъ силу,-- а что всего невыгоднѣе: ее какъ бы насквозь проникалъ тотъ заунывно-тусклый тонъ разсказа, который успѣлъ опротивѣть русскому читателю чрезъ частое, многолѣтнее повтореніе. Публика встрѣтила "Дневникъ" довольно холодно: иные цѣнители, не взирая на все свое сочувствіе къ Тургеневу, замѣтили во всеуслышаніе, что въ нашей новой словесности и безъ "Лишняго Человѣка" слишкомъ много госпитальныхъ фигуръ, сѣтующихъ на свою судьбу, да умирающихъ отъ чахотки по разнымъ унылымъ захолустьямъ. И замѣчанія цѣнителей, и холодность публики имѣла свое основаніе. Дѣйствительно, наша беллетристика за цѣлое десятилѣтіе успѣла уже прискучить своимъ направленіемъ -- кислымъ, печальнымъ, тоскливымъ, однообразно нахмуреннымъ направленіемъ. Писатель, конечно, воленъ касаться всѣхъ возможныхъ сторонъ жизни, никто не долженъ препятствовать ему въ разработкѣ самыхъ темныхъ проявленій въ обществѣ; но въ видахъ искусства необходимо, чтобъ сказанная разработка производилась съ силою поэтическою, а не съ той безсильной лѣностью, которая даетъ разскащику видъ человѣка говорящаго съ читателемъ нехотя, какъ бы изъ милости. Гоголь въ этомъ отношеніи (и мы о томъ говорили уже одинъ разъ въ нашей статьѣ) представлялъ всѣмъ новѣйшимъ писателямъ примѣръ достойный вниманія. Ничто не можетъ быть грустнѣе похожденій Поприщина, Акакія Акакіевича, наконецъ художника Пискарева въ "Невскомъ Проспѣктѣ". Болѣзненные и загнанные судьбой люди, сейчасъ названные, конечно, не пробудятъ въ читателѣ идилическаго или панглосовскаго настроенія, но имѣютъ ли оно въ себѣ хотя что-нибудь кислое,-- принадлежитъ ли исторіографъ къ числу, лицъ, говорящихъ нехотя? Отразились ли на манерѣ Гоголя, могучаго творца объективныхъ образовъ, болѣзненныя особенности героевъ имъ избранныхъ? отрѣшился ли нашъ великій художникъ, хотя бы въ одной слабой подробности, отъ частицы энергіи, его таланту свойственной? Нѣтъ и тысячу разъ нѣтъ, скажемъ мы съ полнымъ убѣжденіемъ. Гоголь ни разу не говоритъ читателю: "говоря о печальныхъ дѣлахъ, я приму печальную мину; изображая бѣдныя личности, я потороплюсь самъ сдѣлать гримасу покислѣе." Тонъ его остается однимъ и тѣмъ же въ"Шинели" и въ "Старосвѣтскихъ помѣщикахъ"; рука, набросавшая "Портретъ", также твердо держитъ свою кисть, рисуя лицо " Сумасшедшаго". Онъ всегда одинаковъ съ читателемъ, ибо всегда стоитъ одинаково высоко надъ міромъ, имъ изображаемымъ. Онъ не допускаетъ сантиментализма ни въ свѣтлую, ни въ темную сторону. Его глубоко оскорбило бы извѣстіе о томъ, что читатель, пробѣгая повѣсти Гоголя, сидитъ въ уныломъ положеніи, съ опущенной головою, съ безплодно-плаксивыми колебаніями въ сердцѣ. Въ Гоголѣ не найдемъ мы ничего тусклаго и унылаго; при самыхъ грустныхъ разсказахъ взглядъ его не менѣе зорокъ, рѣчь не меньше энергична, какъ при разсказахъ, исполненныхъ смѣха или свѣтлой поэзіи. Всего этого не видали многіе изъ хвалителей Гоголя, да и всѣ его литературные послѣдователи. Но милости этихъ особъ, нелишенныхъ дарованія, но черезчуръ субъективныхъ въ своихъ твореніяхъ, наша новая литература и пріобрѣла тотъ госпитальный запахъ, отъ котораго по легко ей было отбиться. Въ 1850 году запахъ, о которомъ говоримъ мы, былъ открытъ и указанъ, его уже начинали выкуривать прочь,-- а какъ всегда водится въ подобныхъ случаяхъ, общее сознаніе о присутствіи непріятнаго запаха дѣлало его еще болѣе ощутительнымъ.

Въ такую-то невыгодную пору подоспѣлъ "Дневникъ Лишняго Человѣка." Тонъ разсказа, можетъ быть, доставившій бы ему сильный успѣхъ за пять лѣтъ назадъ, въ 1850 году показался крайне устарѣлымъ, а потому вся повѣсть встрѣчена была совсѣмъ не такъ, какъ на того заслуживала. Нынѣ она появляется съизнова, послѣ "Рудина" и "Двухъ Пріятелей," разливающихъ особенный свѣтъ на ея нѣкоторыя загадочныя стороны. Шесть лѣтъ, протекшія между двумя изданіями "Дневника", прошли не безплодно, какъ для литературы, такъ и для многихъ вопросовъ, нераздѣльныхъ съ ходомъ словесности,-- а потому мы и находимъ возможность отдать справедливость лучшей сторонѣ сказаннаго произведенія.

Въ "Дневникѣ Лишняго Человѣка", какъ и слѣдуетъ ожидать, одинъ только герой: больной помѣщикъ Чулкатуринъ, самъ себя называющій лишнимъ человѣкомъ. Почему именно признаетъ онъ себя существомъ лишнимъ на свѣтѣ,-- объ этомъ дневникъ его даетъ намъ понятіе въ немногихъ, словахъ, обильныхъ горькой ироніей.

"Я именно человѣкъ лишній. Къ другимъ людямъ это слово непримѣнимо... Люди бываютъ добрые, алые, умные, глупые, пріятные или непріятные, но лишніе... нѣтъ!.. Безполезность не главное ихъ качество, и вамъ, когда вы говорите о нихъ, слово "лишній" не первое приходитъ на языкъ. А я... про меня ничего другого и сказать нельзя... лишній да и только. Сверхъ-штатный человѣкъ -- вотъ и все. На мое появленіе природа, очевидно, не разсчитывала и вслѣдствіе того обошлась со мной, какъ съ нежданнымъ и позваннымъ гостемъ. Недаромъ про меня сказалъ одинъ шутникъ, большой охотникъ до преферанса,-- что моя матушка мною обремизилась... В о все продолженіе моей жизни я постоянно находилъ свое м ѣ сто занятымъ, можетъ быть оттого, что искалъ это м ѣ сто не тамъ гд ѣ бы сл ѣ довало...