Обращаясь къ практическимъ людямъ, г. Тургеневъ желаетъ имъ извѣдать хотя малую часть тѣхъ чистыхъ наслажденій, которыми Богъ украсилъ тихую и безвѣстную жизнь Пасынкова. Тутъ ключъ всего замысла, зерно повѣсти, бѣдное зерно, не давшее плода по авторской прихоти. Разъясни г. Тургеневъ цѣпь наслажденій, о которыхъ онъ здѣсь упоминаетъ,-- и какой поэтической прелестью окружался бы его Яковъ Пасынковъ, какъ глубоко врѣзалась бы въ умы читателя мысль о законности Пасынковыхъ, о здравости романтическаго начала, вѣчно живого и вѣчно сильнаго на свѣтѣ! И кто изъ новѣйшихъ писателей можетъ назваться способнѣе Тургенева на подобное дѣло, чей талантъ богаче его таланта нѣжнымъ лиризмомъ, глубокою симпатичностью, тутъ необходимыми? Между всѣми нами, сильными и слабыми тружениками современнаго искусства, одинъ г. Тургеневъ можетъ сказать лучшее слово о здравомъ романтизмѣ, о музыкѣ души человѣческой, о радостяхъ непорочной любви, о возвышенныхъ стремленіяхъ къ идеалу, о блаженствѣ святой дружбы, понимаемой святымъ образомъ. Опытъ жизни не расхолодилъ и не озлобилъ поэта нашего, а напротивъ того, еще бѣлѣе развилъ его свѣтлый духъ, какъ бы взлелѣялъ собою его любящія способности. Надъ Яковомъ Пасынковымъ, будь онъ обработанъ въ тиши сельскаго уединенія, плакали бы самые зачерствѣлые изъ читателей,-- теперь онъ пробуждаетъ пріятныя чувства лишь въ цѣнителяхъ, очень зоркихъ, да еще очень близкихъ къ душевному міру самого автора.
Повѣсть "Переписка", изданная послѣ Пасынкова, отчасти соприкасается къ разряду повѣстей, нами теперь разбираемому,-- отчасти составляетъ нѣкоторый hors d'oeuvre въ общей ихъ связи. Герой ея, Алексѣй Петровичъ, имѣетъ кое-что сходное съ личностями, на изображеніи которыхъ столько разъ останавливался г. Тургеневъ въ послѣдніе года своей дѣятельности; съ другой стороны авторъ не придалъ ему никакого типическаго значенія, а исторія, случившаяся съ Алексѣемъ Петровичемъ, могла произойти со всякимъ другимъ лицомъ изъ современнаго свѣта. Вся интрига -- и проста, и замысловата. Умный молодой человѣкъ, не разъ сходившійся съ любящею и нравственно-развитою дѣвушкою, не обращалъ на нее особеннаго вниманія, потому-что во время знакомства съ нею, былъ заинтересованъ другою женщиною. Когда старая любовь выгорѣла, онъ почувствовалъ потребность въ умномъ, симпатическомъ существѣ, мимо котораго ему столько разъ случалось проходить съ холодностью. Въ спою очередь, и Марья Александровна, прежде не питавшая никакой искренности къ Алексѣю Петровичу, начала не безъ удовольствія вспоминать о его особѣ. Между бывшими, но теперь разлученными, пріятелями началась переписка, умная, благородная переписка, можетъ быть, отчасти слишкомъ умная, какъ они сами. Послѣ первыхъ посланій, Алексѣй почти влюбился въ Марью Александровну и Марья Александровна почувствовала еще большее влеченіе къ Алексѣю. Казалось, обоимъ корреспондентамъ судьба готовила на долю цѣлые годы прочной, тихой привязанности. Уже молодые люди условились повидаться лѣтомъ, въ деревнѣ, уже письма ихъ приняли нѣжно-откровенное направленіе,-- какъ вдругъ Алексѣй Петровичъ пересталъ писать и уѣхалъ куда-то за границу. Черезъ два гола послѣ прекращенія переписки, Марья Александровна получила одно, послѣднее письмо отъ человѣка, съ которымъ не дано было ей породниться душою... Алексѣй Петровичъ писалъ изъ Дрездена: "Я не хочу умереть не простившись съ вами. Я осужденъ докторами и самъ чувствую, что жизнь моя на исходѣ". Послѣ этого письма, какъ сказано въ началѣ повѣсти, Алексѣй дѣйствительно умеръ.
Въ чемъ же заключалась причина внезапнаго разрыва между нашими корреспондентами? Почему не развилась ихъ тихая, разумная любовь, къ которой оба они стремились со всею искренностью? Другая любовь, "ни дать ни взять холера или лихорадка", неистово вторгнулась въ сердце героя, и вытѣснила изъ него всѣ тонкія чувства, о которыхъ онъ такъ много говорилъ въ письмахъ къ Марьѣ Александровнѣ. "Я влюбился въ танцовщицу", признается Алексѣй Петровичъ. "Съ роковой минуты, въ которую я увидѣлъ эту женщину,-- я принадлежалъ ей весь, какъ собака принадлежитъ своему хозяину; и если я и теперь, умирая, но принадлежу ей, такъ это только потому, что она меня бросила". Послѣднее письмо Алексѣя Петровича пропитано могучимъ лиризмомъ, едвали подходящимъ къ положенію умирающаго человѣка; но въ томъ нѣтъ нужды, если лиризмъ, о которомъ мы упоминаемъ, такъ изящно соглашается съ лучшей стороной таланта въ самомъ сочинителѣ.
Въ этихъ порывисто-поэтическихъ страницахъ послѣдняго посланія, личность Алексѣя Петровича выясняется передъ нами, насколько оно возможно для его живописца. Въ другѣ Марьи Александровны видимъ мы человѣка хорошаго и достойнаго, правильно развитаго по уму и сердцу,-- но, подобію многимъ изъ предшествовавшихъ героевъ Тургенева, страждущаго недугомъ воли, если можно такъ выразиться. Прекрасными умствованіями пытается онъ узаконить явленіе, по имѣющее ничего необходимаго, энергическимъ диѳирамбомъ хочетъ онъ извинить послѣдніе годы своей жизни, погибшіе вслѣдствіе отсутствія энергіи въ его собственной натурѣ. О томъ, что страсть не есть хроническая болѣзнь, мы не считаемъ долгомъ распространяться: -- если бы оно было такъ, міръ оказался бы не тѣмъ міромъ, въ которомъ мы обитаемъ, а какимъ-то любовнымъ Бедламомъ, пріютомъ влюбленныхъ несчастливцевъ. Въ признаніяхъ Алексѣя Петровича многозначительна одна особенность -- его пассивное поведеніе передъ страстью и всѣмъ міромъ униженія, ею навлеченнымъ. И въ старое время люди гибли отъ любви, и будутъ гибнуть еще черезъ сотни лѣтъ,-- но только въ наше время нравственной вялости могутъ встрѣтиться примѣры подобной инерціи передъ зломъ, отъ любви происходящимъ. Рыцарь стараго времени, эпикуреецъ прошлаго столѣтія, охлажденный герой въ Гарольдовомъ плащѣ,-- всѣ сейчасъ названныя личности, попади онѣ въ положеніе Алексѣя Петровича,-- не пали бы нравственно безъ нѣкоторой борьбы за свою волю. Одинъ призвалъ бы на помощь свою гордость, другой уцѣпился бы за свой эгоизмъ, третій хотя за тщеславіе. Но Алексѣй Петровичъ, больное дитя современнаго общества, признаетъ безполезною самую мысль о защитѣ. У него, какъ у многочисленныхъ его сверстниковъ, въ головѣ сидитъ одна идея, корень всей слабости; "страсть сильнѣй человѣческой воли, бороться съ нею невозможно, да и не стоитъ". Вся жизнь ихъ проходитъ подъ вліяніемъ такой идеи, чувство долга для нихъ не болѣе, какъ туманная фраза; отъ того при первомъ сильномъ натискѣ страсти, этихъ людей, не подготовленныхъ къ жизненной борьбѣ, ждетъ одинъ только исходъ коллизіи, то-есть неизбѣжное нравственное паденіе.
Только поглядѣвъ на героя "Переписки" съ сейчасъ обозначенной нами точки зрѣнія, мы начинаемъ сознавать, почему предсмертное посланіе этого, чуть знакомаго намъ человѣка, производитъ на душу читателя такое сильное дѣйствіе. Въ грустныхъ признаніяхъ Алексѣя Петровича, по поводу униженій, данныхъ ему на долю его послѣднею и, можетъ быть, единственною страстью,-- дорогъ намъ голосъ правды, вздохъ страданія, не разъ подслушанный нами самими отъ нашихъ друзей и родственниковъ. Червякъ, сглодавшій это честное, но больное сердце, не разъ мелькалъ передъ нашими собственными глазами. Недостатокъ воли, недостаточное сознаніе долга, отсутствіе нравственной энергіи,-- вотъ причины страданій, о которыхъ разсказалъ намъ г. Тургеневъ съ поразительной вѣрностью поэтическаго слова. Изъ послѣднихъ призваній Алексѣя Петровича невозможно выкинуть ни одной фразы, ибо въ нихъ каждая строка рисуетъ намъ образъ всего человѣка, знакомитъ насъ съ унылымъ фатализмомъ воззрѣній, въ немъ обитающихъ. Такъ тихо, кротко, безпощадно говорить о своемъ нравственномъ позорѣ можетъ говорить лишь одинъ паціентъ изъ современнаго общества.
По формѣ своей, повѣсть "Переписка" представляетъ большую противоположность съ "Пасынковымъ." Обѣ вещи накиданы безъ большого старанія, этого скрывать нечего; но первая имѣетъ должную стройность, тогда какъ другая представляетъ изъ себя неотдѣланную повѣсть, которой листы въ добавокъ еще перепутаны въ типографіи. Разница происходитъ отъ весьма понятной причины: письменная, или, какъ говорилось въ старину, эпистолярная манера повѣствованія дается г. Тургеневу легче всякой другой манеры. Она даетъ просторъ мысли и лиризму, она легче допускаетъ импровизацію, наконецъ она не требуетъ той объективности въ изображеніи лицъ, къ которой мы такъ привыкли за послѣднее время. Въ письмахъ, да еще въ дневникахъ, представляется такое раздолье каждому тонко-образованному писателю, особенно писателю, но имѣющему привычки усидчиво заниматься каждою своей страницею! Переписка", "Дневникъ Лишняго Человѣка", наконецъ, "Фаустъ," окончательно убѣдили насъ въ томъ, что для г. Тургенева имѣется впереди одна форма произведеній, какъ нельзя ближе согласующихся съ его дарованіемъ. Не отказываясь отъ строгой повѣствовательной формы въ трудахъ, наиболѣе имъ любимыхъ, нашъ авторъ смѣло можетъ прибѣгать къ манерѣ писемъ или дневника тамъ, гдѣ время или настоятельная потребность высказаться принудятъ его къ быстрой работѣ.
8.
1856 годъ долженъ былъ сдѣлаться важнымъ годомъ для автора разбираемыхъ нами "Повѣстей и Разсказовъ". И товарищи и почитатели г. Тургенева знали, что онъ при везъ съ гобой въ Петербургъ новое произведеніе, крайне серьозное по идеѣ, и объемомъ своимъ превосходившее всѣ его повѣсти, до той норы напечатанныя. На основанія предшествовавшихъ вещей и общественныхъ взглядовъ, въ нихъ заложенныхъ, можно было догадываться о будущемъ значеніи "Рудина" въ общей связи трудовъ поэта нашего дѣло, начатое Дневникомъ Чулкатурина, продолжавшееся въ "Двухъ Пріятеляхъ" и "Затишьѣ", слегка затронутое въ "Пасынковъ" и "Перепискѣ" (тогда еще не напечатанной, но уже извѣстной въ литературномъ кругу), должно было подвергнуться новому, можетъ быть, окончательному разсмотрѣнію въ цѣлой большой повѣсти, задуманной строго и обработанной съ любовью. Въ теченіе пяти лѣтъ трудясь надъ одной изъ большихъ сторонъ нашего поколѣнія, посвящая свое вниманіе на изслѣдованіе исторіи людей лишнихъ въ обществѣ, Тургенева, все еще не охватывалъ всего вопроса съ должной полнотою. Его Веретьевы, Вязовнины, Чулкатурины имѣли въ себѣ много жизненнаго, много близкаго къ нашему сердцу,-- но имъ не приходилось ни разу дѣйствовать на просторѣ, становиться въ соприкосновеніе съ жизнью широко-понятою. Эти герои страдали и жили по маленькимъ уголкамъ, сталкивались съ не очень богатыми личностями, всюду приходили какъ чудаки-гости, выѣзжающіе изъ своихъ логовищъ только лишь по крайней необходимости. Въ "Рудинѣ," сказывали намъ, читателю предстояло увидѣть нѣчто другое. Въ новой повѣсти долженъ былъ явиться весь современный человѣкъ, разсмотрѣнный съ точки зрѣнія его моральныхъ несовершенствъ, смягченныхъ горькимъ ихъ сознаніемъ, его безсилія передъ разумно-практической стороной жизни, но безсилія, отчасти выкупаемаго другими утѣшительными сторонами характера. Рудинъ, лицо взятое изъ дѣйствительности, долженъ былъ служить олицетвореніемъ цѣлаго класса мыслящихъ и благонамѣренныхъ людей, понапрасну разтратившихъ свои силы отъ неумѣнія привести свое существованіе въ гармонію съ тою сферой, гдѣ должно было протекать это существованіе. Короче сказать, въ повѣсти ожидали мы встрѣтить нѣчто въ родѣ исповѣди цѣлаго поколѣнія, имѣвшаго важное вліяніе на собственное развитіе наше. Г. Тургеневъ, между всѣми современными писателями, имѣла, всѣ данныя, необходимыя для подобной задачи. Заслуги и заблужденія благородныхъ, по нѣсколько лишнихъ товарищей его собственной юности, могли въ немъ, болѣе чѣмъ во всякомъ другомъ поэтѣ, встрѣтить судью зоркаго, но любящаго и неозлобленнаго. Наконецъ, онъ имѣлъ и право, и возможность, съ помощью поэтической силы, ему данной отъ природы, возвести въ рядъ симпатическихъ образовъ весь запасъ своихъ долгихъ, добросовѣстныхъ наблюденій надъ современными недугами современныхъ тружениковъ жизни.
"Рудинъ" появился въ январѣ 1856 года,-- вторая часть повѣсти не заставила ждать себя долго, и все произведеніе закончилось въ томъ же году, въ февральской книжкѣ Современника. Общій отзывъ читателей и очень развитыхъ, и очень неразвитыхъ, сказался весьма скоро, въ одной и той же формѣ. Самый тонкій цѣнитель и самый вѣтренный дилетантъ согласились въ одномъ приговорѣ: "Рудинъ есть вещь истинно замѣчательная и, мѣстами, неудовлетворительная". Когда же-пришлось опредѣлять точнѣе степень достоинства и недостатковъ новой повѣсти,-- отзывы раздѣлились и представили изъ себя нѣчто сбивчивое. Идея произведенія, но своей глубинѣ, могла выдержать какой угодно анализъ, хотя и тутъ одни цѣнители нашли, что Тургеневъ обошелся съ Рудинымъ весьма слабо, тогда какъ другіе почти обвиняли автора въ чрезмѣрной строгости приговора. Художественная сторона повѣсти, напротивъ того, сама давала на себя оружіе многимъ черезчуръ взыскательнымъ цѣнителямъ. Во многихъ мѣстахъ "Рудина", вмѣсто живыхъ сценъ, тянулся голый разсказъ отъ авторскаго лица, вмѣсто личностей, рельефно-очертанныхъ, появлялись фигуры, едва обозначенныя не совсѣмъ вѣрною кистью. И со всѣмъ тѣмъ, повѣсть "Рудинъ", разсматриваемая даже съ самой строго-художественной точки зрѣнія, признана была всѣми за новый, важный шагъ въ дѣятельности Тургенева. Въ ней не было недоконченностей и небрежностей, бросавшихъ такую тѣнь на многія предшествовавшія повѣсти автора нашего: она отличалась богатою и многостороннею поэзіею, наконецъ ея идея гармонировала съ формой, на сколько оно было возможно при трудности задачи. Переходъ отъ цѣлаго ряда эпизодическихъ эскизовъ къ произведенію, имѣющему почти видъ романа, всегда выходитъ труденъ, а г. Тургеневъ сладилъ съ этимъ переходомъ, какъ слѣдовало честному и добросовѣстному писателю его дарованія. Вся его новая вещь носила на себѣ привлекательный слѣдъ серьозной мысли и, благодари этому слѣду, поэтическія частности "Рудина" имѣли въ себѣ нѣчто разительное, свѣжее, новое. Короче сказать, повѣсть особенно полюбилась людямъ, коротко знакомымъ со средствами ея сочинителя, цѣнителямъ, очень хорошо знающимъ, какихъ достоинствъ они въ правѣ ждать отъ Тургенева, и съ какими слабыми сторонами поэта они должны мириться но необходимости.
Мы не намѣрены съ подробностью разбирать повѣсти, еще никѣмъ не позабытой, повѣсти, о которой было такъ много говорено и писано. Статья наша и безъ того вышла гораздо обширнѣе, чѣмъ мы предполагали при ея началѣ. Вещи, подобныя "Рудину", всегда оставляютъ слѣдъ въ обществѣ. Потому-то, дорожа временемъ и разсчитывая на воспоминанія читателей, мы позволяемъ себѣ предположить, что въ пересказываніи интриги, завязки и развязки повѣсти "Рудинъ", въ настоящее время не настоитъ никакой надобности. Нѣсколько словъ о героѣ всего произведенія будутъ сказаны нами теперь же.