Къ повѣсти "Яковъ Пасынковъ", напечатанной въ 1855 году, мы должны отнестись строже, нежели ко многимъ изъ болѣе неудачныхъ произведеній нашего автора. Причина тому -- превосходная мысль "Пасынкова", до послѣдней степени страдающая отъ несовершенствъ разсказа, взятаго въ художественномъ отношеніи. Страстные поклонники Тургенева пытались увѣрять насъ, что "Пасынковъ" есть эскизъ, что никто не можетъ помѣшать лучшему художнику писать эскизы на тему, имъ самимъ избранную. Мы не менѣе ихъ любимъ талантъ нашего повѣствователя, и, не взирая на то, не можемъ согласиться съ подобнымъ оправданіемъ. Эскизная манера,-- и для кисти, и въ особенности для пера, имѣетъ свои условія, свои границы. Относительно этой манеры художникъ-литераторъ не можетъ позволять себѣ того, что дозволяется художнику-живописцу. Живописецъ гораздо свободнѣе литератора, ибо для него самый небрежный эскизъ можетъ быть зародышемъ дивной картины, тогда какъ писатель, укладывая могучую мысль въ какой-нибудь недодѣланный очеркъ, какъ бы прощается съ своимъ нравомъ на мысль эту. Надъ вещью, пущенною въ публику, всѣми прочитанною и утратившею свѣжесть новизны, писатель никогда не садится вновь, какъ засиживался напримѣръ Рубенсъ надъ сюжетами, когда-то уже набросанными имъ самимъ въ легкихъ очеркахъ. Мы можемъ представить себѣ Калами, строго возсоздающаго на полотнѣ одинъ изъ своихъ рисунковъ чорнымъ карандашемъ, но рѣшительно не можетъ вообразить себѣ Тургенева надъ вторичной обработкой "Пасынкова", въ строго-художественномъ смыслѣ. Въ живописи вся картина можетъ пересоздаться отъ небольшого числа новыхъ подробностей, отъ одного прикосновенія мастерской кисти,-- а но смотря на то, и великимъ мастерамъ не слѣдуетъ слишкомъ увлекаться эскизной манерою,-- что же послѣ этого сказать о художникѣ-писателѣ, замыкающемъ какія-нибудь превосходныя мысли въ рядъ несовершенныхъ очерковъ? Какое употребленіе можетъ онъ сдѣлать изъ труда наскоро-накиданнаго и наскоро-кинутаго публикѣ? какими способами подогрѣетъ онъ -- со временемъ -- ту мысль, которая стоила прочной обработки, но которая между-тѣмъ померкла, охладѣла и выдохнулась отъ своего безвременнаго появленія на свѣтѣ?
День, въ который намъ удалось въ первый разъ прочитать "Якова Пасынкова", былъ для насъ днемъ нѣкотораго разочарованія. Мы не имѣли случая прочесть повѣсти въ рукописи, но знали, на какой идеѣ она построена, вѣрили, что авторъ отдѣлываетъ ее съ большой любовью. Предъидущія повѣсти Тургенева, но серьозности воззрѣній, въ нихъ заложенныхъ, по справедливому вниманію, съ какимъ онѣ встрѣчены были въ обществѣ и въ кругѣ литераторовъ, совершенно извиняли ожиданія наши. Новый герой новой Тургеневской повѣсти будто самъ просился въ свѣтъ. Онъ былъ нуженъ послѣ Вязовниныхъ, Астаховыхъ и Веретьевыхъ; въ немъ имѣли сказаться намъ оправдательная, милая сторона той среды, изъ которой вышли лишніе люди нашего времени, съ ихъ пороками и страданіями. Тургеневъ долженъ былъ вывести на сцену одного изъ тихихъ, благородныхъ идеалистовъ, можетъ быть послѣдняго изъ идеалистовъ въ нашемъ обществѣ -- какой просторъ для его Фантазіи, какая гармонія между счастливой темой и всѣмъ складомъ авторскаго дарованія! Къ самомъ благородствѣ дѣла могъ онъ, нашъ любящій и свѣтлый поэтъ, найти столько силы на его исполненіе! Кто въ наше время не смѣялся надъ Пасынковыми, но кидалъ камней въ тихихъ романтиковъ, не, издѣвался надъ бѣдными фантазёрами, забывая о томъ, что весьма часто самый увлекающійся фантазёръ, даже съ здраво-положительной точки зрѣнія, бываетъ умнѣй и полезнѣй ложно-положительнаго человѣка! Идеалистъ -- Пасынковъ, членъ одной семьи съ Вязовнинымъ, Веретьевымъ и Астаховымъ, одинъ изъ многочисленныхъ типовъ поколѣнія, вмѣстѣ съ нами взросшаго, нуждался въ живой, горячей защитѣ. Но какому праву люди, лишніе во всѣхъ отношеніяхъ, испорченные и безплодные указывали пальцемъ на Пасынкова, снисходительно смѣялись, поминая его имя, выдавали его головою въ пріятельскихъ бесѣдахъ, считали его чудакомъ и почти уродомъ? За что ему мѣшали читать нѣмецкихъ лириковъ, носить въ сердцѣ образъ навѣки-любимой дѣвушки, говорить о Шиллерѣ, о славѣ и о любви съ другими благодушными, ему подобными чудаками? За что надъ нимъ издѣвались всѣ, всѣ безъ исключенія" и педантъ Антропофаговъ, и величавый Помпейскій, и спивающійся съ круга Веретьевъ, и безсердечный Астаховъ, и даже вялый неряха Вязовнинъ, крѣпкій лишь въ сознаніи своего ложнаго джентельменства. По какому праву Пасынковымъ пренебрегали и горделивые старцы, и даже дѣвушки, зараженныя свѣтскимъ ядомъ тщеславія? Развѣ идеалистъ-Пасынковъ, при всей ограниченной сферѣ своей дѣятельности, не былъ во сто кратъ счастливѣе, разумнѣе, полезн ѣ е людей, кидавшихъ въ него каменьями? Развѣ онъ не носилъ цѣлаго міра новостей въ своей чистой душѣ, развѣ онъ но умѣлъ умереть съ твердостью, развѣ онъ не любилъ много? Онъ прожилъ свою жизнь, разливая изъ непорочной души своей тихій свѣтъ, такъ отрадный для всѣхъ, кто къ нему приближался? Послѣ бесѣды съ Пасынковымъ, юноши уходили, чувствуя благородный трепетъ сердца, люди, избитые въ жизненной борьбѣ, отдыхали въ присутствіи этого кроткаго и любящаго человѣка. То поколѣніе людей не пропало, которое, между сотнями Веретьевыхъ и Астаховыхъ, дало намъ десятокъ Пасынковыхъ. Уже одна мысль: "заступиться за Пасынковыхъ", дѣлала величайшую честь господину Тургеневу.
Дѣло кончилось почти-что одной мыслью,-- говоримъ это не безъ душевнаго сожалѣнія. Вели бы еще сама мысль не высказывалась со всей полнотою, если бы самъ повѣствователь смутнѣе разумѣлъ всю важность личности Пасынкова, мы были бы въ состояніи пройти всю повѣсть молчаніемъ. Теперь этого нельзя сдѣлать: испорченное твореніе всегда приковываетъ къ себѣ взглядъ цѣнителя, можетъ быть не остановившійся бы на произведеніи положительно-слабомъ. Тургеневъ зналъ что такое Пасынковъ, въ задачѣ его не могло быть ничего непрочувствованнаго и недозрѣлаго. Когда онъ самъ принимается судить своего героя, его взглядъ ясенъ до чрезвычайности! "Пасынковъ -- это слова автора нашего -- былъ романтикъ, одинъ изъ послѣднихъ романтиковъ, съ которыми мнѣ случалось встрѣчаться. Романтики теперь, какъ уже извѣстно, почти вывелись; по крайней мѣрѣ, между нынѣшними молодыми людьми ихъ нѣтъ. Т ѣ мъ хуже для нын ѣ шнихъ молодыхъ людей!" "Въ устахъ этого человѣка, сообщаетъ намъ г. Тургеневъ же: "слова -- добро, истина, жизнь, наука, любовь, какъ бы восторженно они не произносились, никогда не звучали ложнымъ звукомъ. Везъ напряженія, безъ усилія вступалъ онъ въ область идеала; его цѣломудренная душа во всякое время была готова предстать предъ "святыню красоты" -- она ждала только привѣта, "прикосновенія другой души..." "Какъ ни охватывалъ Пасынкова жизненный холодъ, горькій холодъ опыта,-- нѣжный цвѣтокъ, рано разцвѣтшій въ сердцѣ моего друга, уцѣлѣлъ во всей своей нетронутой красѣ. Даже грусти, даже задумчивости не проявилось въ немъ съ годами; онъ, но прежнему, былъ тихъ, но вѣчно веселъ душою..."
А вотъ чувства, высказанныя авторомъ по поводу смерти Пасынкова:
"....Весь этотъ вечеръ я думалъ, все думалъ о моемъ миломъ, незабвенномъ Пасынковъ,-- объ этомъ послѣднемъ изъ романтиковъ, и чувства, то грустныя, то нѣжныя, проникали съ сладостной болью въ грудь мою, звучали въ струнахъ еще но совсѣмъ устарѣвшаго сердца... Миръ праху твоему, непрактическій человѣкъ, добродушный идеалистъ! и дай Богъ всѣмъ практическимъ господамъ, которымъ ты былъ всегда чуждъ, и которые, можетъ быть, даже посмѣются теперь надъ твоей тѣнью,-- дай имъ Богъ изв ѣ дать хотя сотую долю т ѣ хъ чистыхъ наслажденіи, которыми, наперекоръ судьб ѣ и людямъ, украсилась твоя б ѣ дная и смиренная жизнь!"
Все это превосходно, все это показываетъ зрѣлость, глубину и здравость замысла, но строки, нами приведенныя, еще не есть повѣсть. Соотвѣтствуетъ.!" объективный Пасынковъ -- Пасынкову задуманному, обставленъ ли герой произведенія сообразно его смыслу, высказывается ли онъ всецѣлымъ образомъ въ дѣлахъ, намъ переданныхъ его біографомъ? На такіе вопросы восторженнѣйшій изъ почитателей автора нашего не отвѣтитъ утвердительно, между-тѣмъ какъ самый поверхностный анализъ повѣсти поможетъ намъ самимъ прослѣдить всю ея несоотвѣтственность съ идеею о Яковѣ Пасынковѣ, послѣднемъ романтикѣ.
Вся исторія начинается разсказомъ посторонняго человѣка (не рѣшаемся сказать авторскимъ разсказомъ) о продѣлкѣ не совсѣмъ чистаго свойства съ письмомъ одной влюбленной дѣвушки. Послѣ холостого обѣда, на которомъ участвуетъ самъ разскащикъ,-- нѣкій г. Асановъ хвастается своими любовными успѣхами, кидаетъ на столъ письмо, писанное къ нему дѣвицей, въ которую влюблено и лицо о немъ говорящее,-- вслѣдствіе чего и происходитъ первый эпизодъ повѣсти. Подъ вліяніемъ любви, ревности, досады и, можетъ быть, честнаго желанія остановить дѣвушку отъ влеченія къ недостойному хвастуну, разскащикъ видится съ ною, дѣлаетъ нескромность и впадаетъ въ самое горькое, унизительное положеніе, изъ котораго выручаетъ его Яковъ Пасынковъ, пансіонскій товарищъ и посл ѣ дній изъ романтиковъ. Краткимъ описаніемъ юности Пасынкова, разсказомъ о его прямодушно-симпатическомъ поведеніи во всей только что переданной исторіи, кончается первая половина произведенія.
Во второй половинѣ мы снова встрѣчаемъ милаго идеалиста, одинокимъ, больнымъ, приготовляющимся къ смерти. Много лѣтъ спустя послѣ нескромности, о которой было сказано, разскащикъ, проѣзжая но уѣздному городу отдаленной губерніи, встрѣчаетъ слугу Пасынкова, Елисея. Отъ него узнаетъ онъ о печальномъ положеніи своего товарища. Яковъ служилъ въ Сибири, былъ раненъ при поимкѣ контрабандистовъ, и, пробираясь въ Одессу на лѣченіе,-- увидѣлъ себя вынужденнымъ, по слабости здоровья, остановиться въ бѣдномъ городишкѣ бѣднаго захолустья. Трогательное свиданіе друзей принадлежитъ къ числу лучшихъ отрывковъ повѣсти. Пасынковъ безнадежно боленъ; но его кроткая душа не потрясена близостью кончины, печальная развязка небогатой жизни не наполняетъ души его горечью,-- онъ также добръ, какъ и прежде, онъ но прежнему свѣтелъ разумомъ, восхитительно ласковъ сердцемъ. Умирая, Пасынковъ повѣряетъ другу свою любовь къ Софьѣ Злотницкой, той самой дѣвушкѣ, которую онъ примирилъ съ разскащиковъ и которая досталась недостойному Леонову. Смертью Якова кончается разсказъ, слегка дополненный нѣсколькими подробностями о Софьѣ Николаевнѣ Асановой, да еще объ одной крестьянской дѣвушкѣ, Машѣ, любившей бѣднаго идеалиста самой кроткой и простодушной любовью.
Вотъ постройка повѣсти "Яковъ Пасынковъ",-- постройка не только слабая и неполная, по, въ добавокъ еще, какъ бы распавшаяся на двѣ груды, нестройныя поодиночкѣ, не подходящія одна къ другой, если ихъ взять въ общей сложности. Ни интриги, ни характеровъ, ни анализа высокихъ духовныхъ ощущеній не находимъ мы въ разсказѣ о послѣднемъ романтикѣ, онъ весь скорѣе состоитъ изъ намековъ на интригу, характеры и анализъ. Оно тѣмъ горше для читателя, что иные изъ намековъ прекрасны. Само появленіе любящаго рыцарскаго идеалиста,-- въ минуту нравственнаго униженія для его друга,-- придумано, какъ нельзя лучше; но прочтите всю сцену, и вы удивитесь ея бѣдности. Юношескія воспоминанія героя о Пасынковѣ проникнуты душевною теплотою, но чтобъ добраться, до нихъ, надо проглотить жосткое повѣствованіе о письмѣ Леонова, о семействѣ Злотницкихъ, повѣствованіе, написанное не только съ неохотой, но какъ будто съ отвращеніемъ. Послѣдніе дни Якова очень хороши: въ правильно-обработанномъ произведеніи мы не желали бъ встрѣтить лучшаго отрывка,-- но что значитъ хорошій заключительный отрывокъ тамъ, гдѣ нѣтъ самого произведенія? Небрежное, неласковое обращеніе Тургенева съ задачей своею, сказывается намъ всего лучше въ одной особенности Пасынкова: каждая его страница, имѣющая въ себѣ теплоту, состоитъ или изъ авторскаго разсужденія, или изъ лирической рѣчи, вложенной въ уста Якова; -- сочинитель даже не дастъ себѣ труда воспользоваться своимъ вдохновеніемъ, не стремится воплотить его въ рядѣ образовъ или хотя въ оживленномъ разговорѣ. Токъ поступать съ споимъ даромъ можетъ лишь начинающій юноша но неопытности, или умный, но безталантный нувелистъ, окончательно убѣжденный въ своей неспособности на малѣйшую степень творчества. За слабыя частности Пасынкова мы не находимъ словъ, достаточно строгихъ для г. Тургенева. Большаго недовѣрія къ силѣ, ему данной, къ той силѣ, которая для всѣхъ насъ представляетъ предметъ радости и гордости,-- до Пасынкова вы не встрѣчали еще ни въ одномъ изъ произведеній высоко-даровитаго товарища нашего.
Но причинѣ несовершенствъ формы, лишь слегка указанныхъ нами въ сжатомъ очеркѣ, превосходно-задуманное лицо Пасынкова не только утрачиваетъ часть своей привлекательности, но теряетъ свое типическое значеніе. Съ помощью одного побочнаго эпизода и нѣсколькихъ разсужденій, написанныхъ не безъ теплоты, еще не исчерпаешь поэзіи, которая лежитъ въ основаніи послѣдняго романтика. Милая, симпатическая личность, свѣжій плодъ цѣлаго умнаго поколѣнія, еще не обрисуется въ картинѣ идеализма на его смертномъ одрѣ. Чтобъ прослѣдить за личностью Якова Пасынкова, чтобъ разъяснить читателю всю прелесть и законность этого отраднаго явленія, мало однихъ намековъ, какъ бы хорошо они ни были придуманы. Повѣсть, какъ мы сказали, написана намеками, изъ которыхъ самый небольшой трудъ могъ бы создать нѣчто выясненное до художественности. Разскащикъ говоритъ въ одномъ мѣстѣ: "Въ дѣтствѣ я привыкъ лгать... Передъ Яковомъ у меня языкъ не поворачивался на ложь". И болѣе ничего не говорится въ поясненіе этой высокознаменательной черты, которая, въ художественномъ поясненіи, помогла бы намъ выяснить передъ своимъ воображеніемъ всю важность личности Пасынкова. Въ послѣднемъ эпизодѣ, больной Яковъ выражается такимъ образомъ, послѣ чтенія стиховъ Лермонтова: "И я пытался пуститься въ поэзію и началъ одно стихотвореніе "Кубокъ жизни" -- ничего не вышло. Наше д ѣ ла, братъ,-- сочувствовать, не творить! " Опять яркая искра въ темнотѣ, опять намекъ на истину, надъ которой стоитъ задуматься. Отчего же не задумался надъ нею нашъ авторъ?