Слѣдующій за Астаховымъ герой "Затишья", Павелъ Алексѣичъ Веретьевъ, отчасти привлекательнѣе своего столичнаго сверстника. За то онъ вреднѣе его, ибо въ Астаховѣ столичная мелочность погасила даже способность на зло, дѣлать которое невозможно безъ шума, отвѣтственности, нервныхъ сотрясеній и другихъ неудобствъ, страшныхъ каждому положительному джентльмену. Веретьевъ представляетъ рѣзкую противоположность съ Владиміромъ Сергѣичемъ, хотя и нельзя сказать, чтобы люди въ родѣ Веретьева были чѣмъ-нибудь лучше Астаховыхъ. "Изъ Всретьевыхъ никогда ничего не выходитъ," -- говоритъ намъ самъ авторъ "Затишья" -- хотя иные люди и думали о Веретьевѣ, что, но погуби онъ себя, изъ него чортъ знаетъ чтобы вышло..." Юноши въ родѣ Андрея Колосова почти всегда кончаютъ, какъ Веретьевъ: виною тому тоже своего рода положительность,-- конечно не Фальшиво-джентльменская положительность, замѣченная нами въ Астаховѣ, но та грубая, неряшливая положительность вивёра, которая проявляется въ слишкомъ безцеремонномъ обращеніи съ жизнью, съ ея законами и потребностями.
На Руси имѣется Веретьевыхъ столько же, а можетъ быть и болѣе, чѣмъ Астаховыхъ Астаховы процвѣтаютъ но большимъ городамъ и считаютъ за стыдъ носить темныя перчатки вечеромъ,-- Веретьевы живутъ по усадьбамъ и другимъ вольнымъ уголкамъ, носитъ бархатныя курточки, и перчатки надѣваютъ только для танцевъ. Въ Астаховыхъ не имѣется ничего талантливаго, они не любятъ искусства "и не ищутъ знакомства съ поэтами (такъ сказано въ "Затишьѣ")"; напротивъ того -- особы въ родѣ Веретьева поражаютъ обиліемъ маленькихъ дарованій. Молодость первыхъ проходитъ по-старчески, молодость вторыхъ всегда бурна, всегда имѣетъ въ себѣ нѣсколько поэтическихъ сторонъ. Астаховъ принадлежитъ къ числу несчастныхъ людей, не позволившихъ себѣ ни разу быть пьяными; Веретьевъ, напротивъ того, страдаетъ противоположнымъ порокомъ. Астаховы, въ силу своего столичнаго джентльменства, женятся на уродахъ, для связей и богатства: они никогда не допускаютъ себя до сильной любви къ женщинѣ; Веретьевы же дѣйствуютъ совершенно иначе: вся ихъ молодость проходитъ въ страстномъ, хотя и провинціальномъ донъ-жуанствѣ. Веретьевы гоняются за женщинами не изъ щегольства, не изъ разсчета или самолюбія, но вслѣдствіе велѣній ихъ собственной размашистой натуры, необузданной въ минуты задора. Они любятъ щюжітонь жизнь, думаютъ, что эта любовь избавляетъ ихъ отъ всякой отвѣтственности за свои поступки и, вслѣдствіе того, вовсе не разборчивы въ своихъ нѣжныхъ похожденіяхъ. Имъ дѣла нѣтъ до того, что ихъ страсть можетъ погубить любящую дѣвушку (какъ это случилось съ Машей въ "Затишьѣ"), нарушить покой чужой жены, возбудить противъ себя общественное мнѣніе, повести къ позору и отвѣтственности передъ совѣстью: они прожигаютъ жизнь,-- и дѣло кончено! Они не берегутъ себя, за что же беречь другихъ людей на свѣтѣ! Астаховъ, при несомнѣнной испорченности своей натуры, отступилъ бы съ негодованіемъ, еслибъ кто-нибудь посовѣтовалъ ему соблазнить Марью Павловну; Веретьевъ далеко не такъ щекотливъ, хотя въ сердцѣ его гораздо болѣе свѣжести, чѣмъ у Владиміра Сергѣича. Оба героя "Затишья" -- современные эгоисты, да еще сверхъ того, эгоисты зараженные полу-образованіемъ. Корень ихъ злыхъ качествъ въ дурной почвѣ, на которой они взросли: этимъ послѣднимъ соображеніемъ объясняется интересъ, возбуждаемый въ насъ, современныхъ читателяхъ, обоими лицами молодыхъ людей, дѣйствующихъ въ "Затишьѣ." Авторъ повѣсти, наперекоръ своей обычной небрежности въ постройкахъ произведеній, мастерски провелъ обоихъ своихъ героевъ, съ тщаніемъ подготовилъ для нихъ интересныя и крайне характеристическія столкновенія. Первая встрѣча происходитъ въ деревнѣ, посреди полнаго затишья, въ которое Владиміръ Сергѣичъ попалъ совершенно случайно, собираясь держать себя со всей величавостью столичнаго денди. И величавый денди Санктпетербурга жалокъ, какъ нельзя болѣе, передъ острымъ, развязнымъ, даровитымъ Веретьевымъ. Онъ смѣшонъ даже передъ другими, нѣсколько пошлыми особами, являющимися въ повѣсти: его положительность не возбуждаетъ ни въ комъ изумленія, его уклончиво-сухая рѣчь не находитъ даже ни одного внимательнаго слушателя. "Кисляй!" говоритъ про него Веретьевъ; "кисляй!" думаютъ про него лица, близкія къ Веретьеву. И дѣйствительно, внѣ своей мелкой столичной сферы, Владиміръ Сергѣичъ ничто иное, какъ кисляй, ненужная особа, полусонный ротазѣй, сующійся туда, гдѣ его не спрашиваютъ, да въ придачу еще оскорбляющійся своимъ липшимъ положеніемъ. Говоря высокимъ слогомъ, ему нѣтъ мѣста на пирѣ жизни, хотя бы и провинціальномъ пирѣ. Пусть жизненный пиръ случается хотя въ мелкомъ уѣздномъ городишкѣ -- быть на немъ лишнимъ гостемъ -- не можетъ назваться радостью. Посреди общихъ страстей, забавъ, горестей и наслажденій, Астаховъ проходитъ безъ страсти, горести, наслажденія и даже безъ веселости; даже наблюдая за жизнью, кипящей вокругъ него, нашъ Астахова, не ощущаетъ ничего, кромѣ сознанія своей неловкости. Положеніе его на уѣздномъ балѣ, ссора съ Стельчинскимъ, будущимъ мужемъ сестры Веретьева, ночь въ ожиданіи дуэли -- все это очертано съ большой живостью, все это понятно не одному столичному юношѣ положительнаго свойства, а какой изъ подобныхъ юношей когда-нибудь не бывалъ въ положеніи Астахова? И въ бесѣдахъ, и въ деревенскихъ веселостяхъ, и между женщинами. Веретьевъ въ конецъ забиваетъ Астахова, и мало того, что подавляетъ петербургскаго денди всей своей особою, но даже выручаетъ его изъ бѣды, становится между нимъ и уѣзднымъ бреттеромъ, однимъ словомъ -- является во всемъ блескѣ своего превосходства. Даже въ послѣднемъ деревенскомъ эпизодѣ, дѣлаясь свидѣтелемъ самоубійства преданной и покинутой Марьи Павловны, Астаховъ не можетъ не сознавать надъ собой превосходства порочнаго Веретьева: изъ-за Владиміра Сергѣича ни одна женишка не способна броситься въ воду!
Проходитъ лѣтъ восемь послѣ первой встрѣчи двухъ молодыхъ людей и мы снова встрѣчаемъ ихъ обоихъ: уже не посреди сельскаго простора, не на провинціальномъ балѣ, съ его оживленною толкотнею.-- а въ Петербургѣ, на Невскомъ проспектѣ, въ часъ свѣтскихъ прогулокъ. Владиміръ Сергѣичъ Астаховъ идетъ но тротуару, поджидая жену свою и кланяясь безчисленнымъ знакомымъ. Онъ возмужалъ въ эти восемь лѣтъ, отпустилъ бакенбарды, сталъ еще довольнѣе своимъ положеніемъ. Онъ чувствуетъ себя какъ дома на этомъ тротуарѣ, посыпанномъ песочкомъ; онъ богатъ по женѣ и имѣетъ большія связи, на стогнахъ Петрограда нашъ Астаховъ уже не спасуетъ передъ сонмомъ Всретьевыхъ или Стельчпискихъ. И вдругъ -- около Пассажа -- на него натыкается господинъ въ альмавивѣ и фуражкѣ, особа самаго дурнаго тона, съ крашеными усами, съ заплывшими глазами, съ лицомъ сильно изношеннымъ "А, г. Астаховъ, здравствуйте", бойко кричитъ незнакомецъ неопрятнаго вида. "Я видѣлъ васъ много лѣтъ тому назадъ, въ Т-- ской губерніи. Меня зовутъ Веретьевымъ!"
Медаль повернулась другой стороною -- теперь Астаховъ у себя дома; теперь ему достается покровительственно глядѣть на Веретьева. Снисходительно привѣтствуя стараго знакомца, онъ уже не робѣетъ передъ нимъ, но глубоко признаетъ все свое величіе передъ этимъ худо-одѣтымъ сбившимся съ толка бѣднягой. Онъ величаво разспрашиваетъ Веретьева о старыхъ знакомыхъ, о его сестрѣ, о деревнѣ, напоминаетъ ему страшное событіе, смерть Марьи Павловны.
"Да, да, это ужасно, это ужасно, торопливо перебиваетъ Веретьевъ. Да, да. А помните, какъ вы чуть не подрались съ моимъ теперешнимъ зятемъ?
"Гм! помню! съ разстановской возразилъ Владиміръ... мнѣ иногда это все представляется какъ сонъ какой-то...
"Какъ сонъ! отвѣчаетъ Петръ Алексѣичъ: -- какъ сонъ! нѣтъ, это не былъ сонъ, но-крайней-мѣрѣ для меня. Это было время молодости, веселости и счастія, время безконечныхъ надеждъ и силъ неодолимыхъ... А потъ мы съ вами теперь постарѣли, поглупѣли, да ни на что но стали годны, какъ разбитыя клячи, повыходились, повытерлись, да усы красимъ, да шляемся по Невскому -- вотъ это скорѣй сонъ и сонъ самый безобразный... Жизнь прожита, и даромъ, нелѣпо, пошло прожита -- вотъ что горько... А впрочемъ, прощайте...
"Поглупѣли,-- вино пьемъ,-- усы красимъ,-- parlez pour vous, mon cher, подумалъ про себя Астаховъ, но совсѣмъ тѣмъ отчего-то нахмурился и почувствовалъ приливъ негодованія.
А Веретьевъ быстро удалился; но поравнявшись съ одной изъ кондитерскихъ, остановился, вошелъ въ нее, и выпивъ у буфета рюмку водки, отправился чрезъ бильярдную -- всю тусклую и туманную отъ табачнаго дыма,-- въ заднюю комнату. Тамъ онъ нашелъ нѣсколькихъ прежнихъ товарищей, людей немолодыхъ и также изношенныхъ какъ онъ самъ, я юлой до сей поры считавшихъ его за очень даровитаго, необыкновеннаго человѣка. Тусклая и тлетворная трактирная жизнь раскинулась вокругъ когда-то блистательнаго Веретьева,-- но въ утро своей встрѣчи съ Астаховымъ онъ не отдался ой съ обычной скоростью. Его мрачный видъ и жолчныя рѣчи на нѣсколько минутъ озадачили друзей Истра Алексѣича,-- за тѣмъ онъ самъ поуспокоился,-- затѣмъ... все пошло своимъ обычнымъ порядкомъ".