Содержаніе повѣсти чрезвычайно просто, а между тѣмъ умно и глубоко. Борисъ Андреичъ Вязовнинъ, молодой помѣщикъ, лѣтъ двадцати шести, поразстроивъ свои домашнія обстоятельства службою въ Петербургѣ, пріѣзжаетъ въ свое имѣніе -- не въ видѣ господина и хозяина, даже не въ видѣ утомленнаго смертнаго, которому такъ сладка мысль объ отдыхѣ,-- но скорѣе въ образѣ нѣкоего иностраннаго гостя, изъ числа гостей, о которыхъ мы сейчасъ лишь говорили. Хозяйствомъ занимается онъ вяло, съ сосѣдями не знакомится по лѣности, а между тѣмъ скучаетъ одиночествомъ до того, что при первой встрѣчѣ съ сосѣдомъ своимъ, отставнымъ поручикомъ Круницынымъ, дѣлается почти неразлучнымъ другомъ этого плохо-образованнаго, лѣниваго и до крайности неизящнаго человѣка. Черта подмѣчена вѣрно, и, при достаточной разработкѣ, могла бы привести автора къ полезнымъ выводамъ о значеніи челов ѣ ка въ глуши, о силѣ необходимости, такъ мирящей насъ съ людьми, ставящей насъ въ такое разумное къ нимъ отношеніе. Какъ бы то ни было, прямодушный Крупицынъ, не читающій книгъ и даже носящій бархатные галстухи, дѣлается необходимостью для Вязовнина, становится его нравственнымъ опекуномъ. Съ зоркостью русскаго человѣка онъ сознаетъ причину унынія въ своемъ сосѣдѣ, пытается какъ-нибудь прикрѣпить Вязовнина къ сферѣ, въ которой ему надо сжиться во что бы ни стало, и подастъ ему совѣтъ, старый, по вѣчно-разумный, какъ вселенная,-- то есть совѣтъ жениться. Два пріятеля ѣздятъ по разнымъ сосѣднимъ семействамъ, что дастъ возможность автору набросать нѣсколько комическихъ сценъ, но лишенныхъ занимательности; по поѣздки долго не ведутъ ни къ чему: невѣсты, восхищающія Крупицына, не подходятъ къ понятіямъ его англо-французско-германскаго спутника. Такихъ невѣстъ, съ бойкими манерами, съ игрой на фортепьяно и французскимъ языкомъ,-- Вязовнинъ мотъ бы найти и въ Петербургѣ. Вкусъ молодого человѣка достаточно развитъ для того, чтобъ не благоговѣть передъ наружнымъ лоскомъ; Вязовнину даже противно все то, что напоминаетъ собою, въ нѣсколько опошленномъ видѣ, столичный бытъ и столичное изящество. Онъ даже способенъ понимать простоту, даже увлекаться простотою. Но способенъ ли нашъ бѣдный юноша всѣмъ сердцемъ отдаться простотѣ житейской, объ этомъ мы сейчасъ узнаемъ. {Слѣдуетъ перепечатка изъ повести "Два Пріятеля".}
Мы не извиняемся ни передъ читателемъ, ни передъ г. Тургеневымъ въ длиннотѣ этой выписки -- иначе поступить было нельзя, ибо мѣсто, здѣсь приведенное, можетъ назваться едва ли не самымъ характеристическимъ во всѣхъ трехъ томахъ "Повѣстей и Разсказовъ". Оно не только поэтично и прелестно въ высшей степени, но оно какъ нельзя полнѣе подтверждаетъ главную пашу мысль о сущности всей поэзіи г. Тургенева, поэзіи тихой и юношески свѣтлой, чуждой всему унылому, всему преднамѣренно суровому. Поэтъ нашъ писалъ много сценъ мрачныхъ, сатирическихъ, юмористико-поучительныхъ; но осмѣливаемся спросить, написалъ ли онъ, увлекаясь сумрачной стороною своихъ воззрѣній, хотя что-нибудь нѣсколько подходящее къ сейчасъ выписаннымъ нами безподобнымъ страницамъ? Не изъ любви къ идилліи, не вслѣдствіе глупо-розоваго взгляда на жизнь недовольны мы Тургеневымъ-юмористомъ, Тургеневымъ-мизантропомъ, Тургеневымъ-сатирикомъ -- будь въ складѣ его таланта сила въ полной мѣрѣ юмористическая, сатирическая и разрывающая сердце,-- языкъ нашъ не повернулся бы на вызовъ поэта къ дѣятельности ему несродной. Тогда мы осуждали бы въ писателѣ нашемъ поползновенія къ идентичности, точно также, какъ теперь съ сокрушеннымъ сердцемъ указывали на его колебанія въ сторону жоржъ-сандизма и дидактики. Дѣло не въ идеалахъ, какіе беретъ себѣ поэтъ, но въ вѣрности этихъ идеаловъ сущности его дара. Вопросъ даже не въ томъ, имѣетъ ли право данный писатель плакать или улыбаться, но въ томъ, не насилуетъ ли онъ даннаго ему таланта, устремляясь въ сторону жизни, съ нимъ несовмѣстную. Лермонтовъ, еслибъ онъ вздумалъ описывать какія-нибудь радости счастливаго поселянина, солгалъ бы передъ своей музой точно такъ, какъ солгалъ бы передъ своей богиней нашъ Пушкинъ, затѣявши олицетворить въ Татьянѣ нѣкую истерзанную Лелію современнаго общества. Житейская скорбь и житейское блаженство сами по себѣ всегда истинны, всегда стоятъ пѣсни поэта; но поэтъ можетъ быть правдивъ или неправдивъ, силенъ или безсиленъ, смотря по тому положенію, какое онъ, съ натурой своего дарованія, приметъ относительно того и другого. Можно быть сентименталистомъ изъ сантименталистовъ, взирая на міръ и дѣла свѣта съ самой отчаянной точки зрѣнія, точно также, какъ при всей идеальности, даже ребяческой наивности воззрѣній, иной поэтъ скажется намъ истиннымъ и сильнымъ поэтомъ. Сравните хотя бы Мишле (въ его памфлетахъ и послѣднихъ историческихъ сочиненіяхъ) съ Беранже, какъ пѣвцомъ анакреонтическихъ предметовъ, достойныхъ самой вѣтренной юности,-- который изъ двухъ окажется сантиментальнѣе? Повиновеніе своему призванію,-- вотъ залогъ правды въ писателѣ, вотъ основаніе прямоты въ его направленіи. Тотъ поэтъ чуждъ сентиментализма, который честно служитъ своей музѣ и неуклонно идетъ лишь но одному пути, ею указанному.
Перечитывая много разъ прелестный отрывокъ, взятый нами изъ повѣсти "Два Пріятеля", мы болѣе и болѣе убѣждаемся въ томъ, что поэзія его вся основана на сущности Тургеневскаго дарованія. Въ немъ, какъ во многихъ лучшихъ страницахъ "Записокъ Охотника", авторъ сказывается намъ какъ прямой ученикъ Пушкинской школы, какъ блистательный истолкователь нашей родной жизни, поставленной подъ самымъ свѣтлымъ или подъ нѣжно-меланхолическимъ угломъ зрѣнія. Не во многихъ книгахъ, отмѣченныхъ печатью высокаго генія, найдемъ мы сцену болѣе плѣнительную, выдержанную и цѣлостную, чѣмъ сцена, приведенная вами. Она пропитана ароматомъ деревенской тишины, она сіяетъ любовью къ людямъ; поэтическая прелесть, но ней разлитая, касается даже беззубаго сутяги, "котораго стоитъ держать на цѣпи въ пугачевской башнѣ". Безъ этого непривлекательнаго лица весь концертъ способенъ разстроиться и очерки лицъ могутъ потерять свою рельефность. Поспѣшаемъ, однако, возвратиться къ повѣсти и досказать ея содержаніе.
Вязовнинъ влюбляется въ Вѣрочку, женится на ной и на первыхъ порахъ считаетъ себя счастливѣйшимъ изъ человѣковъ. Въ первое время все шло прекрасно. Вѣрочка, какъ отличная хозяйка, привела весь его домъ въ порядокъ. Онъ любовался ея нешумливой, по заботливой дѣятельностью, ея постоянно яснымъ и кроткимъ нравомъ, называлъ се своей маленькой голландкой и безпрестанно повторялъ Крупицыеу, что только теперь узналъ счастіе. Потомъ онъ замѣтилъ, что у жены его мало ресурсовъ. Потомъ онъ сталъ скучать, потомъ замѣтилъ, что Вѣрочка ему не пара, потомъ вздумалъ разсѣяться и уѣхалъ одинъ за границу, гдѣ и утонулъ но неосторожности. Вѣрочка погрустила о немъ, вышла замужъ за Петра Васильевича Крупицына и теперь наслаждается совершеннымъ счастіемъ. Отецъ ея, хворавшій и грустившій во все время перваго замужства Вѣрочки, переѣхалъ на житье ко второму зятю, воскресъ, оживился и сталъ по прежнему тѣмъ кроткимъ, счастливымъ старикомъ, какого мы знали прежде.
Разсказъ нашъ весьма сжатъ, даже отрывистъ; но слѣдуетъ замѣтить, что окончаніе его вышло не очень гладко и у г. Тургенева. Тамъ именно, гдѣ должна начаться глубокая нравственная драма, нашъ поэтъ, по своему неисправимому, постоянному капризу, сбиваетъ весь разсказъ въ шесть или семь страничекъ, набросанныхъ усталой рукою. Гдѣ слѣдуетъ устремить поэтически-испытующій взглядъ на своего героя, въ подробности разобрать его поступки и причину, ихъ породившую,-- онъ становится небрежнѣе и небрежнѣе къ своей темѣ. Дѣло, наконецъ, доходитъ до того, что г. Тургеневъ, будто не зная, что дѣлать съ своей задачей, повергаетъ Вязовнина въ морскія волны, не отступая передъ продѣлкой, совершенію недостойной всего разсказа. Такимъ образомъ, вмѣсто интереснаго слѣдствія, мы имѣемъ одно торопливое заключеніе судьи, вмѣсто важныхъ документовъ -- краткое изложеніе общаго вывода. И даже къ общему выводу авторъ подступилъ невѣрнымъ шагомъ: половина обвинительныхъ пунктовъ составляется не имъ самимъ, а его читателемъ, если онъ внимателенъ.
На послѣднихъ, довольно скомканныхъ страницахъ "Двухъ Пріятелей", самъ Вязовнинъ говоритъ слова, осуждающія его полнѣйшимъ образомъ: "Если бы я былъ -- говоритъ онъ -- какой-нибудь н ѣ мецъ или учоный, или если бы у меня было постоянное занятіе, которое поглощало бы большую часть моего времени, подобная жена была бы находка; но такъ!... Неужто я обманулся?...
Тутъ сказывается намъ ключъ къ пониманію господъ въ родѣ Вязовшіна, людей живущихъ такъ, безъ роли и постояннаго занятія въ обществѣ, да еще въ добавокъ считающихъ себя лицами высоко развитыми. Для нихъ не можетъ существовать счастія, ибо они не понимаютъ простыхъ отношеній къ жизни, пренебрегаютъ своимъ долгомъ, какъ члены извѣстнаго общества, и кончаютъ тѣмъ, что само общество выкидываетъ ихъ изъ себя, какъ лицъ ему совершенію ненужныхъ. Такіе люди, повидимому, способны увлекаться простотой, добромъ, правдою,-- такъ и Вязовнинъ на нѣсколько дней увлекся Вѣрочкой, но въ нихъ самихъ нѣтъ порыва къ простотѣ, они ее не цѣнятъ и по любитъ всѣмъ сердцемъ. Женясь на милой и достойной женщинѣ, Вязовнинъ искалъ въ ней, не подпору, не товарища, не тихаго спутника жизни,-- а какую-то хитрую игрушку, нескончаемую забаву всей жизни. Человѣкъ полный душевной вялости, чудакъ, неспособный прикрѣпить себя ни къ чему человѣческому, Вязовнинъ вознамѣрился наполнить всю свою пустоту одной женщиной -- не женщиной-матерью, не женщиной-другомъ, не женщиной-хозяйкой, а женщиной-любовницей. Вышло то, чего и слѣдуетъ ожидать при всѣхъ подобныхъ случаяхъ. Для бѣдняка, не умѣющаго ходить на своихъ ногахъ, не можетъ существовать никакая посторонняя помощь. Дѣвушка, которая сама требовала помощи и развитія, не получила ничего чрезъ своего вялаго друга и сама не была въ силахъ оживить его опустившуюся душу. А Вязовнинъ, послѣ напрасной попытки осмыслить свое существованіе, остался до кончины тѣмъ самымъ, чѣмъ онъ былъ и прежде, не взирая на свое тонкое бѣлье и превосходно повязанные галстухи, то-есть -- нравственнымъ неряхой неисправимаго свойства.
Не смотря на всѣ недостатки заключительнаго эпизода въ "Двухъ Пріятеляхъ" -- повѣсть была принята читателями такъ, какъ того заслуживала и мысль, и многія очаровательныя частности всего произведенія. Тѣмъ изъ цѣнителей, которые оказались позорче своихъ товарищей, сказалась съ особенной ясностью значительная перемѣна манеры въ повѣсти, сравнительно съ манерой предшествовавшихъ вещей Тургенева. Простота постройки (хотя и нарушенная въ концѣ исторіей утопленія), поэтическая непосредственность въ отношеніяхъ къ изображаемому быту, наконецъ (и это важнѣе всего) отсутствіе всякаго уныло-тускла то колорита въ разсказъ -- вотъ достоинства "Двухъ Пріятелей", достаточно отмѣтившія повѣсть и какъ бы поставившія ее началомъ новаго ряда произведеній Тургенева. "Затишье", напечатанное вскорѣ послѣ повѣсти, сейчасъ нами пересказанной, вполнѣ подтвердило дальнѣйшія ожиданія читателей.
Въ "Затишьѣ", какъ и въ "Двухъ Пріятеляхъ", продолжаетъ приводиться та же мысль о лишнихъ или неспособныхъ людяхъ, за которую мы уже столько разъ отдавало дань похвалы нашему автору. Героевъ въ повѣсти два, и оба они достойны назваться порядочными неряхами, съ моральной точки зрѣнія. Первый, Владиміръ Сергѣичъ Астаховъ на поверхностный взглядъ имѣетъ нѣчто общее съ нашимъ старымъ знакомцемъ, Вязовнинымъ; но авторъ искусно затемнилъ это сходство во-первыхъ умными подробностями замысла, а во-вторыхъ комическимъ положеніемъ, въ которое Астаховъ, помѣщенъ относительно другихъ лицъ "Затишья". Астаховъ гораздо болѣе, чѣмъ Вязовнинъ, надышался фальшиво-практическимъ воздухомъ Петербурга: въ немъ уже умерли сознаніе своихъ пороковъ и порывы къ разумной сторонѣ существованія, да и сердцемъ, какъ кажется, онъ отъ природы суше Бориса Андреича. Тщательно развивая своего щеголеватаго героя, и, по мѣрѣ развитія, самъ вдумываясь въ его значеніе, г. Тургеневъ по временамъ доходитъ до чертъ истинно поэтическихъ. Не смотря на то, что Астаховъ играетъ не совсѣмъ важную роль въ повѣсти, да сверхъ того никогда не распоясывается передъ другими ея лицами -- всякій человѣкъ, бывавшій въ столицахъ, подмѣтитъ въ немъ особенности цѣлаго класса петербургскихъ юношей, неспособныхъ на жизнь, вслѣдствіе самой ихъ жизни, принявшей ложно-практическое направленіе. Кто изъ насъ не встрѣчалъ этихъ чинныхъ, благообразныхъ, по безполезныхъ, душою изсушенныхъ несчастливцевъ, которые несчастны еще потому, что въ своемъ безсердечномъ ослѣпленіи имѣютъ великую вѣру въ свою полезность? Такіе люди обыкновенно нравятся въ первую бесѣду, потомъ становятся скучны, а напослѣдокъ поселяютъ отвращеніе даже въ ближайшихъ къ нимъ особахъ. Иногда они бываютъ умны, даже трудолюбивы; но у нихъ нѣтъ воображенія, нѣтъ горячей крови, нѣтъ здравой идеальности въ воззрѣніяхъ,-- потому ихъ умъ утомляетъ, а трудъ ихъ никому не приноситъ ни пользы, ни наслажденія. Полные дѣтской самонадѣянности, зараженные атмосферой мелкаго щегольства и мелкихъ интересовъ, они находятъ себѣ мѣсто лишь въ большихъ городахъ, и преимущественно въ столицахъ, посреди довольно-изящныхъ муравейниковъ, гдѣ окончательно совершается ихъ опошленіе. Разъ выведенные изъ своего мелочно-озабоченна то круга, поставленные въ необходимость столкнуться съ жизнью, въ ея разнообразныхъ проявленіяхъ, эти чопорные, бездушные господа уподобляются мандаринамъ, которыхъ бы насильно вытолкнули изъ міра десяти тысячъ церемоній и заставили окунуться въ дѣйствительный міръ людской, съ его тревогами и радостями. При подобной перестановкѣ, всякій шагъ ихъ дѣлается неловкостью, во всякомъ чужомъ словѣ имъ грезится оскорбленіе, всякимъ поступкомъ навлекаютъ они на себя смѣхъ и осужденіе общее. Рѣдкіе изъ нихъ, нѣсколько времени поживши такимъ образомъ, наконецъ начинаютъ извлекать спасительное поученіе изъ своего опыта, для большей части Астаховыхъ опытъ жизни проходитъ безплодно, да и самый ихъ разладъ съ здравой практичностью жизни по причиняетъ имъ никакихъ важныхъ страданій. Собственную свою негодность они большею частью переносятъ на другихъ людей, снисходительно считая своихъ согражданъ и сверстниковъ уродами, невѣждами, дикарями, мечтателями, чуждыми всякой практичности въ понятіяхъ.
Дѣло въ томъ, что жизнь паша, разсматриваемая съ самой практической, только здраво-практической точки зрѣнія, имѣетъ свои законы, свои условія, которыми пренебрегать нѣтъ возможности. Какъ ни сжимайте вы сферу чувствъ человѣка, какъ ни подводите вы его понятія въ рядъ сухихъ формулъ -- пока у этого двуногаго животнаго безъ перьевъ имѣется органъ, называемый сердцемъ, пока у него есть мозгъ и нервы, и кровь, имѣющая способность приливать къ сердцу,-- вы его не удовлетворите однимъ узкомъ кодексомъ такъ называемой положительности. Идеальность требованій душевныхъ можетъ быть смѣшна, если ее довести до фальшиваго; но едва ли не смѣшнѣе въ человѣкѣ фальшивая положительность, исключающая собою всѣ сердечныя движенія, дѣлающая всю нашу жизнь однообразнымъ переходомъ по избитой тропинкѣ. Въ одной изъ европейскихъ столицъ, гдѣ дома такъ высоки и мѣста дороги, умеръ недавно старый чудакъ, жившій въ маленькомъ одно-этажномъ домикѣ посреди населеннѣйшей изъ улицъ. За домикомъ тянулся садъ, и садъ до такой степени пространный, что мѣсто, имъ безъ пользы занятое, цѣнилось въ огромную сумму. Спекуляторы и богачи предлагали чудаку чуть не милліоны за то, чтобъ онъ уступилъ имъ мѣсто, не приносившее никакихъ выгодъ, перенесъ свою резиденцію въ дальній кварталъ, гдѣ, за полученные имъ деньги, легко было пріобрѣсти цѣлый палаццо, пожалуй съ паркомъ и прудами,-- но всѣ усилія положительныхъ людей остались напрасны. Старикъ любилъ свой домикъ и свой садъ: по его разсчету, никакія суммы не могли вознаградить его за ихъ потерю, и онъ умеръ небогатымъ человѣкомъ, имѣя возможность сказать одно слово, стоящее огромныхъ денегъ. Намъ нѣтъ дѣла до причинъ такого упорства, но нельзя не предположить ихъ существованія. Каковы онѣ ни были, ясно, что чудакъ не хотѣлъ промѣнять ихъ на милліоны. И онъ былъ совершенно нравъ, съ здраво-положительной точки зрѣнія. Сладкая привычка, отрадное воспоминаніе, прихоть сердца -- все это не имѣетъ никакого курса на биржѣ, а между тѣмъ способно наполнить жизнь самаго развитого человѣка. Садъ, насаженный моими руками, можетъ имѣть одну цѣну съ садомъ моего сосѣда, а я не отдаю его ни за какія деньги, потому-что для меня собственно онъ имѣетъ цѣнность идеальную, во сто крагъ высшую всѣхъ добросовѣстныхъ оцѣнокъ. Жизнь правильно развитого смертнаго полна аномаліями въ родѣ сейчасъ нами приведенныхъ, а потому се нельзя подводить подъ мелочные кодексы и рядъ ариѳметическихъ чиселъ. Тотъ человѣкъ одинъ можетъ зваться положительнымъ, который даетъ просторъ всѣмъ сторонамъ своего существованія, самъ развиваясь всесторонне и всесторонно сочувствуя жизни своихъ собратій.