И, наконецъ, что можетъ быть важнѣе всего въ повѣсти, мысль ея показываетъ намъ г. Тургенева поэтомъ болѣе и болѣе крѣпнущимъ въ своемъ миросозерцаніи, достаточно подготовленнымъ къ тому, чтобы въ послѣдующихъ своихъ произведеніяхъ снова коснуться важной темы только что затронутой въ "Дневникѣ Лишняго Человѣка."
6.
Томасъ Карлейль, въ одной изъ своихъ знаменитыхъ статей о германской литературѣ, высказываетъ замѣчаніе, отчасти туманное, но исполненное правды въ его нравственномъ примѣненіи. "Когда спящій человѣкъ (таковы слова Карлейля), во время сонныхъ грезъ, говоритъ себѣ: "кажется, я сплю и вижу сны", значитъ минута его пробужденія, не заставитъ ждать себя долго".
Когда первоклассные писатели даннаго періода словесности начинаютъ анализировать то направленіе, которому сани прежде служили съ юношескою ровностью,-- значитъ, отъ нихъ не далеко нора новыхъ воззрѣній на жизнь и искусство.
Такъ было всюду, такъ было и у насъ. Время паденія французскаго вкуса совпадаетъ въ Россіи со временемъ первыхъ попытокъ нападенія на псевдоклассическія воззрѣнія драматурговъ. Первые признаки здраваго реализма въ искусствѣ быстро повлекли за собой паденіе романтизма съ идеальностью; едва литературный реализмъ пробудилъ, по своимъ несообразностямъ, нѣкоторое охужденіе въ дѣятеляхъ молодого поколѣнія,-- злоупотребленія реализма стали невозможны въ нашей словесности.
Тоже въ мелочахъ и частностяхъ. Еще фразеологія Марлинскаго повергала въ восторгъ массы читателей, а ужь ея фальшивыя стороны были указаны, приняты къ свѣдѣнію и устранены новѣйшими писателями. Еще сумрачные герои Байрона волновали умы публики, а въ литературѣ нашей перевелись корсары и Манфреды. Еще унылое направленіе нашей словесности послѣ Гоголя восхвалялось журнальными цѣнителями,-- а уже первые изъ нашихъ повѣствователей всюду искали новой колеи для своихъ талантовъ, со страстью предпринимали охоту за новымъ словомъ въ искусствѣ.
Г. Тургеневъ, какъ мы видѣли при разборѣ "Лишняго Человѣка", не отсталъ отъ общаго движенія, хотя, но причинѣ колебаній, неразлучныхъ съ его первой дѣятельностью, и оказался гораздо смѣлѣйшимъ на замыселъ, чѣмъ на выполненіе своихъ замысловъ. Въ изложеніи "Дневника" онъ положительно вдается въ унылую рутину, по которой въ то время писались всѣ повѣсти; онъ составляетъ дѣйствующія лица по мизантропическо-юмористическому рецепту своихъ годовъ; онъ даже но временамъ смотритъ на своего героя какъ на нормальное, совершенно необходимое и законное произведеніе современнаго общества, какъ на лицо, не подлежащее осужденію, хотя бы очень снисходительному. "Завернись въ тогу,-- ложись на бокъ и умирай", вотъ заключеніе, которое можно вынести изъ всего произведенія. "Всѣ мы, больныя дѣти больного XIX вѣка, всѣ мы Чулкатурины, всѣ мы лишніе люди,-- всѣ мы не находимъ себѣ мѣста и вянемъ въ неотразимомъ бездѣйствіи". Всѣ мы не находимъ себѣ мѣста,-- такъ, но авторъ прибавляетъ еще: не находимъ его потому, что ищемъ этого мѣста, можетъ быть, не тамъ, гдѣ слѣдуетъ. Въ заключеніи этомъ лежитъ сила замысла, начало плодотворнаго анализа, начало твердаго суда надъ лишними существами. Часъ пробужденія, о которомъ говоритъ Карлейль, былъ уже весьма близокъ для повѣствователя.
Самый порядокъ трудовъ велъ г. Тургенева къ освѣженію всего своего литературнаго направленія присутствіемъ новыхъ взглядовъ. "Записки Охотника" кончились и замкнули въ себѣ все то, что могло быть въ нихъ высказано; публика, пристрастившись къ дарованію ихъ автора, дѣлалась все требовательнѣе и ждала отъ него чего-то вполнѣ достойнаго предшествовавшей дѣятельности. Повѣсть "Три Встрѣчи" уже разъ обманула ея ожиданія; даже разсказъ "Муму", не взирая на мастерство, въ немъ высказанное, не удовлетворилъ внимательныхъ цѣнителей. Когда повѣствователь или поэтъ поставилъ себя въ подобное отношеніе къ своимъ почитателямъ, ему бываетъ необходимо идти впередъ по что бы ни стало. Тутъ ему не пособятъ ни задержки шага, ни осмотрительная медленность, ни мелкія произведенія, превосходно отдѣланныя. Голосъ большинства читателей становится слышнѣе и слышнѣе; онъ громко говоритъ любимому автору -- иди, иди, какъ говорилъ какой-то насильственный голосъ Вѣчному Жиду, въ нелѣпомъ романѣ, столько разъ переведенномъ на русскій языкъ во времена нашей молодости. Рѣдкій изъ извѣстныхъ литераторовъ безвредно выноситъ такую эпоху кризиса; рѣдкій переживаетъ ее съ полнымъ успѣхомъ. Мы не можемъ сказать, чтобы г. Тургеневъ представился въ этомъ отношеніи какимъ-то исключеніемъ изъ общаго правила, по грѣшно будетъ по признать того, что, при началѣ новой дѣятельности, онъ не остался позади общаго литературнаго движенія, не обманулъ своихъ поклонниковъ, не уклонился отъ законныхъ требованій читателя.
Съ повѣсти "Два Пріятеля" (1853 года) открыта была нашимъ авторомъ цѣлая серія произведеній, которую мы можемъ назвать плодомъ его зрѣлаго возраста. Періодъ дидактической сантиментальности окончился для Тургенева. Онъ отбросилъ отъ себя цѣпи поэтической инерціи, такъ спутывавшія талантъ главныхъ сверстниковъ его молодости, и въ-особенности вредившія его собственному призванію. Прощаясь съ прохладными гуманическими вершинами, гдѣ пришлось ему растратить часть молодыхъ своихъ силъ, онъ обратился къ жизни съ той непосредственностью, какая только была для него возможна. Потому воззрѣніе его прояснилось и запутанныя умствованія перестали соваться между самимъ поэтомъ и его героями. Въ "Двухъ Пріятеляхъ"-мы уже невидимъ ни байронизма, ни жоржъ сандизма, ни гоголевскаго элемента, понятаго съ мизантропической точки зрѣнія. Герой повѣсти уже не юноша, чуждый спасительныхъ оковъ долга, не озлобленный мечтатель, считающій міръ за нѣчто себя недостойное, не убитый судьбою Чулкатуринъ, которому остается завернуться въ свой плащъ и умереть не безъ ироническаго прощанія со свѣтомъ. Герой "Двухъ Пріятелей" есть человѣкъ дѣйствительно лишній, но не оправданный сочинителемъ. Вязовнинъ г. Тургенева оказывается лишнимъ по своей собственной совращенности, по своему собственному неповиновенію священнымъ законамъ общества, обрекающимъ каждаго смертнаго трудиться въ потѣ лица, имѣть какое-либо серьозное дѣло въ жизни. Въ Вязовпинѣ, какъ и въ Чулкатуринѣ, мѣтко указана болѣзнь угасшаго поколѣнія людей, нынѣ уже излѣчившихся или сходящихъ со сцены за неспособностью. Но въ "Дневникѣ Лишняго Человѣка" недугъ изображенъ еще законнымъ и неотразимымъ, тогда какъ въ "Двухъ Пріятеляхъ" предана на общій судъ апатія человѣка, неумѣющаго бороться съ означеннымъ недугомъ.
Мы уже замѣтили въ одной изъ статей нашихъ, что не одинъ изъ героевъ Тургенева кажется намъ безцвѣтнымъ по неопредѣленности своего общественнаго положенія. Въ строгомъ смыслѣ слова, едва ли не одни герои "Записокъ Охотника" изъяты отъ такого нареканія, ибо они, такъ сказать, прикрѣплены къ извѣстному уголку Россіи, сжились съ нимъ, представляютъ собой его интересы, его занятія, его свѣтлыя и темныя стороны. Передъ этими помѣщиками и мужичками, которые ходятъ на охоту, спятъ у костровъ, пьютъ водку, копятъ или проматываютъ деньги, пашутъ ноля, ѣздятъ въ гости и разсказываютъ другъ-другу дѣла своей жизни, и Колосовъ, и Лучковъ, и Чулкатуринъ, и герой "Трехъ Встрѣчъ" кажутся иноземными гостями, не имѣющими никакого мѣста въ раздольѣ русской жизни. Всѣ они имѣютъ около себя атмосферу нѣкоторой необщежительности или китайскую стѣнку хитраго издѣлія, отдѣляющую ихъ отъ практической стороны ихъ родного свѣта. Человѣкъ съ такою же стѣнкою вокругъ себя дѣйствуетъ и въ "Двухъ Пріятеляхъ", но Вязовнинъ, про котораго теперь идетъ наша рѣчь, имѣетъ одно преимущество передъ своими старшими товарищами: онъ страдаетъ отъ своей общественной неопредѣленности, но мѣрѣ своихъ слабыхъ силъ вступаетъ съ нею въ борьбу, выдерживаетъ ее худо и за то переноситъ наказаніе, законность котораго сознаетъ со всею полнотою. Онъ уже представляется намъ не какъ необходимое произведеніе современности, не какъ полезное звѣно въ разумномъ обществѣ, но какъ созданіе нездоровое по своей винѣ и признаваемое нездоровымъ. Вязовнина не выдаетъ намъ г. Тургеневъ за лицо, достойное любви или удивленія -- авторъ только даетъ намъ замѣтить, что между нами имѣется много Вязовниныхъ; что даже всякій изъ насъ носитъ въ себѣ нѣкоторыя начала характера, имъ обрисованнаго. Поставивши дѣло такимъ образомъ, онъ дѣлается совершенно правымъ, и съ помощью разсчета, дѣлающаго честь его повѣствовательной ловкости, извлекаетъ выгоду изъ нѣкоторой безцвѣтности, даже безхарактерности своего главнаго героя.