-- Чего это ихъ разобрало? спросилъ Иванъ Петровичъ: -- сидѣли, сидѣли, разсуждали очень толково, я просто заслушался, а кинулись словно на драку!
-- Да какъ же было не кинуться? отвѣчалъ Лѣсниковъ, принявъ озабоченную физіономію.-- Иванъ Иванычъ просто переругалъ насъ всѣхъ; я, говоритъ, доведу это до свѣдѣнія высшей власти; вы господа, говоритъ, составляете позоръ мировымъ учрежденіямъ!
-- Какъ Иванъ Иванычъ? спросилъ мой сосѣдъ, вытаращивъ глаза: -- да вѣдь его еще только ждутъ къ обѣду?..
-- Зарѣзали вы насъ, Иванъ Петровичъ, продолжалъ юноша:-- и угораздило васъ захрапѣть на всю комнату, выспались бы у себя дома; вѣдь это дѣло не шуточное. Право я думалъ, что старичокъ всѣхъ насъ сошлетъ на поселеніе!-- Если на мировомъ съѣздѣ у васъ спятъ въ неприличномъ и развращенномъ видѣ, говорилъ онъ, такъ что же должно дѣлаться въ волостяхъ и въ мировыхъ участкахъ?
-- И записалъ вашу фамилію въ большую черную книгу, добавилъ князь Туманскій.
Иванъ Петровичъ задумался на мгновеніе, но инстинктъ стараго проказника не замедлилъ ему объяснить дѣло.-- Ну, ну, вы, школяры! промолвилъ онъ весело: -- еще молоды слишкомъ! А теперь куда намъ дѣваться до обѣда? или представлять ликующій народъ вокругъ дорогихъ посѣтителей?
-- Ликующему народу достанутся одни тычки отъ полиціи, сказалъ князь Туманскій: -- пойдемте лучше на мою квартиру, будетъ покойнѣе, а Ивана Петровича положимъ опять спать, и накроемъ тулупомъ.
IX. Описаніе торжественнаго обѣда со спичами, даннаго нашимъ предводителемъ въ честь ихъ превосходительствъ Ивана Ивановича и Виктора Петровича
Приступая къ главѣ съ такимъ торжественнымъ и длиннымъ заглавіемъ, я, человѣкъ не трусливый, ощущаю нѣкоторое замѣшательство. Мнѣ предстоитъ говорить о сановникѣ Иванѣ Ивановичѣ, и я чувствую, что почти каждый изъ моихъ читателей, при одномъ этомъ имени, съ особеннымъ рвеніемъ принимается доискиваться какого-то именно изъ нынѣ благополучно процвѣтающихъ сановниковъ, я собираюсь изобразить печатно. Таковъ уже самый благонадежный изъ читателей; ему, какъ масло къ кашѣ, всегда нуженъ маленькій скандальчикъ, и вотъ почему и именно поведу мой разсказъ такъ, чтобы не оказалось въ немъ ни маленькаго скандальчика, ни большого скандала. Пускай любитель догадокъ самъ разсказываетъ, кто такой Иванъ Ивановичъ, отъ меня онъ не дождется никакихъ указаній или открытій; напротивъ того, я представлю почтеннаго старца такъ, что онъ самъ себя не узнаетъ. На то у меня свои причины. Хорошо было подшучивать надъ сильными сего міра, когда они за это злились и готовы были лѣзть на стѣну съ досады; теперь же послѣдній изъ журнальныхъ Катоновъ караетъ ихъ сколько душѣ угодно и даже учитъ ихъ политической мудрости, не подвергая себя черезъ это никакой серіозной непріятности. Теперь никого даже не огорчишь ни портретомъ, ни каррикатурою, если вы считаетесь порядочнымъ человѣкомъ и совершите подобный грѣхъ, на васъ только взглянутъ съ нѣмымъ и глубокимъ укоромъ, какъ на добраго пріятеля, который вдругъ разрѣзвился до того, что въ многолюдномъ собраніи сталъ таскать платки изъ кармана, или разсказывать дамамъ наигрязнѣйшіе анекдоты. Я никогда никого не изображалъ въ каррикатурѣ, но на меня не разъ добрые люди взирали съ этимъ нѣмымъ и глубокимъ укоромъ, изъ-за одного подозрѣнія въ чемъ-то подобномъ. Тѣмъ болѣе осторожности намѣренъ и держаться, и тѣмъ ненавистнѣе для меня все имѣющее видъ скандала или скандальчика.
Но правдѣ сказать, сановника Ивана Ивановича я и не изучилъ на столько, чтобы по поводу его пуститься въ обширное пѣснопѣніе. Встрѣчалъ я его, кромѣ театровъ и огромныхъ баловъ, лишь въ одной гостинной у Варвары Михайловны; къ ней старецъ питалъ то чувство имѣющее въ себѣ и любовь, и дружбу, и родственную пріязнь, котораго нынче никто не ощущаетъ къ женщинамъ, за недосугомъ, но которое красило собою жизнь всѣхъ почти лучшихъ людей стараго времени. Изъ этого видно, что нашъ сановникъ не принадлежалъ къ лицамъ азартнымъ и свирѣпымъ. Въ старое время, его считали человѣкомъ очень либеральнымъ, почти опаснымъ, ибо онъ съ подчиненными былъ вѣжливъ, не металъ молніеносныхъ взоровъ на растерявшагося просителя, и за десять лѣтъ времени успѣлъ два раза побывать въ Парижѣ, откуда каждый разъ возвращался ужасно хилымъ и съ такими тоненькими ножками, что доктора сажали его на сырой бифстексъ, а всѣ домашніе печально качали головами. Другихъ либеральныхъ подвиговъ за Иваномъ Ивановичемъ не имѣлось; оттого, я думаю, онъ самъ удивился, когда въ пору преобразованій и нововведеній ему пришлось взяться за дѣло и работать, такъ что онъ совсѣмъ отощалъ, хуже чѣмъ послѣ Парижа. Въ пылу новой дѣятельности съ нимъ случилось тоже, что съ предводителемъ нашимъ: сперва онъ подумалъ, что міръ распадается, и что въ Россіи черезъ мѣсяцъ не останется ни одного помѣщика неумерщвленнымъ; но мѣсяцъ, шесть мѣсяцевъ, даже годъ, прошли безъ всякой напасти, и сановникъ, забывъ свои опасенія, оказался готовымъ заключить въ свои объятія весь родъ человѣческій. И дѣла шли кое-какъ, и меньшимъ братьямъ готовилось много хорошаго, и самому жилось въ почетѣ, и награды готовились въ свое время: чего же больше могъ требовать самый взыскательный смертный? Былъ ли Иванъ Ивановичъ столько же способенъ, сколько добръ сердцемъ и вѣжливъ въ обращеніи,-- это вопросъ, о которомъ предоставляю судить людямъ ближе меня знакомымъ съ его дѣятельностію; отъ себя только могу сказать, что въ жизнь свою почти не отлучаясь изъ столицы, онъ былъ отчасти неловокъ въ провинціальномъ обществѣ. Будь нашъ старичокъ простымъ громовержцемъ и угощай онъ насъ, уѣздныхъ червяковъ, отрывистыми, повелительными фразами, я не нашелъ бы ничего сказать противъ его манеры; на бѣду, однако, онъ желалъ обласкать насъ, и не взирая на все содѣйствіе ловкаго Виктора Петровича, дѣлалъ порядочные промахи.