-- Твой обѣдъ еще не заказанъ, ты накормишь по-гошпитальному, а у меня въ животѣ уже на трубахъ играютъ.
-- Пусть играютъ: да у тебя я боюсь обѣдать, вѣчно наѣшься чего-нибудь тяжелаго.
Споръ, угрожавшій затянуться, наконецъ порѣшился тѣмъ, что у Петра Ивановича положено было пировать завтра. Ночлегъ мой, къ нѣкоторому огорченію подполковника, также былъ назначенъ у Ивана Петровича.
-- Какой чортъ у тебя можетъ ночевать? выразился но этому случаю Иванъ Петровичъ: -- по комнатамъ пахнетъ микстурой и оконъ никогда не отворяютъ. Самъ ты только и говоришь, что о Положеніи; по комнатамъ изъ комодовъ наложилъ всякой дряни; словно ужь завтра ѣхать въ дорогу. Э! поживемъ пока; день мой -- и недѣля моя, и на мѣсяцъ хватитъ, чего же впередъ заглядывать? Вотъ у него карта Швейцаріи, и карта желѣзныхъ дорогъ, у меня этой гадости не увидите. Пора будетъ ѣхать, соберусь въ минуту; а до той поры у меня все по старому. Давайте руки... да сними хоть калоши, чудовище! Здоровѣе всякого быка, а калоши не снимаетъ.
Мы пошли черезъ садъ Петра Ивановича, но потомъ вмѣсто прямого пути, взяли вправо, но косогору, надъ рѣчкой. Ландшафтъ, какъ я сказалъ уже, поражалъ здѣсь особенною прелестью. Далеко, въ обѣ стороны, тянулась болотистая лощина съ ея лѣсками, лужайками и сверкающею рѣчкой; сѣнокосъ начинался и по разнымъ мѣстамъ виднѣлись кучки косцовъ, уже кончившихъ утреннюю часть работы. По отлогостямъ холмовъ шли запашки, сперва помѣщичьи, а потомъ крестьянскія; хлѣбъ, особенно озимый, глядѣлъ несравненно пышнѣе, чѣмъ въ окрестностяхъ Петровскаго. Не только качество земли, но самая манера хозяйства очевидно разнилась отъ той, какую видалъ я въ своемъ краѣ. Здѣсь сѣяли клеверъ, о которомъ у насъ никто не думалъ; ячмень, у насъ постоянно скверный, здѣсь взошелъ прекрасно; тоже и съ яровою пшеницею, у насъ давно оставленною. Будь пропорція земли на душу равна нашей, этотъ уголъ уѣзда, при нашихъ цѣнахъ хлѣба, могъ бы назваться золотымъ дномъ; но узкая лента барскаго поля и крестьянскія полоски мизернаго объема ясно показывали, что раскинуться некуда.
Пока мы шли, намъ то и дѣло встрѣчались крестьяне, возвращавшіеся съ своихъ работъ или шедшіе съ барскаго сѣнокоса къ деревнѣ. Передъ Петромъ Ивановичемъ шапки снимали они молча, и онъ имъ кланялся не говоря ни слова; но по взгляду ихъ на Ивана Петровича и по обмѣну привѣтствій легко было видѣть, что этотъ послѣдній пользовался безпредѣльною популярностью въ народѣ. Популярность Матвѣева, уже извѣстнаго читателю, можетъ быть имѣла болѣе прочности, но она казалась ничтожною передъ этою популярностью. Извольте послѣ этого разгадать русскаго простого человѣка? Иванъ Петровичъ Германъ, съ своею не русскою фамиліей, безалаберный хозяинъ, часто отягощавшій крестьянъ безтолковыми требованіями, и сверхъ того, если слухи справедливы, порядочный Ловласъ околодка, могъ назваться общимъ любимцемъ на сорокъ верстъ въ окружности. Вся тайна заключалась въ томъ, что онъ былъ всегда веселъ и всегда доступенъ, хотя доступъ къ нему никогда не приносилъ съ собой ничего, кромѣ права на рюмку водки, крѣпкаго словца въ дружелюбномъ тонѣ, удара по плечу или по животу изо всей силы, да любезной шуточки, при которой Петръ Ивановичъ впадалъ въ краску, а сѣдой и богобоязливый слуга Павелъ, онъ же поваръ, садовникъ и ключникъ, качая головой, внушалъ барину: "хоть бы для праздника-то отъ такихъ словъ побереглись". Но какъ бы то ни было, ни одинъ мужикъ не прошелъ въ этотъ день по дорогѣ, не побалагуривъ съ Иваномъ Петровичемъ. Дѣти къ нему бѣжали, онъ тресъ ихъ за чубъ, и они оставались довольны. Бабамъ и дѣвушкамъ, по обыкновенію, загибалъ онъ афоризмы, неудобные къ печати, но нимало ихъ не конфузившіе. Свобода рѣчи была обоюдная и ничѣмъ не стѣсненная; одинъ старикъ сказалъ барину: "Ужели ты и вправду деревню-то продаешь? Отдуть бы тебя палкой!" А приземистая бабенка, прошмыгнувъ мимо, присовокупила: "Тебѣ ли еще за нами худо -- ишь какое брюшище выростилъ!" Слушая такія интермедіи мы добрались до барака, какъ назывался всѣми сосѣдями домъ Ивана Петровича. И снаружи, и даже внутри онъ глядѣлъ баракомъ; и выкрасили его чѣмъ-то бѣлымъ, а пустыя стѣны были оклеены простою печатною бумагой безъ всякихъ красокъ и узоровъ. Стульевъ имѣлось всего штукъ восемь, столовъ и дивановъ въ сообразной этому пропорціи. Всѣ окна растворены, всѣ двери настежь. Петръ Ивановичъ, почуявъ сквозной вѣтеръ, набросилъ на себя халатъ хозяина и тутъ же велѣлъ Павлу затворить все, что только могло затворяться. А между тѣмъ жестоко ошибся бы вѣтренникъ, осмѣлившійся дурно думать объ удобствахъ жизни въ баракѣ Ивана Петровича. Самъ баринъ, конечно, могъ бы спать и на снѣгу безъ вреда здоровью; но онъ любилъ, чтобы гостямъ его спалось хорошо, да и старикъ Павелъ не допустилъ бы въ домѣ неудобства или холода. Въ глухую осень, при вѣтрѣ, когда наши помѣщичьи дома, даже богатые, походятъ на пещеру Эола, у Ивана Петровича въ баракѣ оказывалось и тепло и пріютно; комната, въ которой обыкновенно сидѣли и бесѣдовали вечеромъ, теплотой своею порождала зависть даже въ Петрѣ Ивановичѣ. И все это должно было исчезнуть, и гостепріимному бараку, куда въ мятель и распутицу спѣшилъ сосѣдъ, жаждущій отвести душу отъ несноснаго уединенія, предстояло или разрушиться, или что еще хуже, превратиться въ пошлый унылый домъ избитаго покроя, выкрашенный дикенькою краской, разливающею уныніе на окрестный ландшафтъ! Мнѣ стало очень грустно, я призадумался, и день кончился бы вяло, еслибы Петръ Ивановичъ но развлекъ и не порадовалъ меня такими словами;
-- А вашъ пріѣздъ, можетъ быть, заставитъ меня еще разъ подумать насчетъ продажи имѣнія. Зачѣмъ торопиться, покуда не гонятъ? А такую цѣну, какъ теперь, думаю намъ дастъ всякій.
-- Еще бы нѣтъ! прибавилъ покладливый Иванъ Петровичъ.-- Два лѣта какъ нибудь промаячимъ, а удрать всегда поспѣешь!
Обычное расположеніе духа ко мнѣ вернулось. Я не догадался, что Петръ Ивановичъ, внимательный и деликатный, какъ большая часть мнительныхъ людей, понялъ мою грусть и разсѣялъ ее невинною ложью. Рѣшеніе двухъ друзей насчетъ эмиграціи оставалось неизмѣннымъ, но Петру Ивановичу и его другу не хотѣлось, чтобъ ихъ гость считалъ настоящее свиданіе послѣднимъ свиданіемъ.